Отойдя от портрета, Глебов сказал наконец:
— А как быть?
— Едем на мост, сам увидишь.
— Ладно, поехали.
Одеваясь, Глебов будто случайно спросил, кто живет в этом доме. Можайкин ответил, что живет председательша. Муж ее тоже был председателем, умер в войну, она его заменила. Весь день она в поле или в колхозном правлении; дом пустует, вот и пустила прораба-мостовика.
С порога Глебов посмотрел на портрет:
— Ее сын?
— Младший брат. Был, да с войны не вернулся.
— Погиб?
— Пропал без вести.
Они вышли из дома; и пока ехали к мосту в том же «виллисе» с брезентовым верхом, Глебов все время молчал, подняв воротник своей куртки и делая вид, что устал после дальней дороги.
По шоссе они проехали все село и спустились к реке, маловодной, но быстрой, в скалистых и крутых берегах. Мост через реку был стар и стоял на деревянных устоях. У самого моста по шоссе растянулась вереница телег, грузовиков, тракторов, бензовозов. Половина моста была закрыта, там меняли настил. А по свободному узкому коридору тянулись машины. Они шли поодиночке, медленно и осторожно, со стуком перебирая щербатые доски.
И Глебову стало понятно, на что решился Можайкин, — не закрывая мост, укрепить его, чтобы он мог послужить, пока не построят новый.
Около моста горели костры, пахло смолой и щепой. Плотники тесали толстые брусья.
По каменистому откосу Можайкин и Глебов спустились под мост. Шло половодье, и у деревянных устоев упруго бурлила вода. Быстрый поток уносил белую пену, мост гудел и поскрипывал. Его устои были сложены клетью из бревен, уже темных от времени. Глебов взял камень и постучал по бревну. Сквозь шум и плеск воды под мостом послышалось четкое эхо. Дерево было сухое и звонкое — очень хрупкое, старое дерево.
— Ну, парень, ты крепко рискуешь.
— Приходится, — усмехнулся рыжий Можайкин.
— А если рухнет? Быть тебе за решеткой.
— Теперь ты начальником. Тебе и решать.
— Приходится, — усмехнулся Глебов.
И спустя полчаса на мосту появилась свежевыструганная доска, на которой он, новый прораб, куском угля, взятого из костра, вывел заметные буквы:
— Ну и все, — сказал он Можайкину.
У закрытого моста было тесно от машин и телег, и уже летело шоферское словцо тем начальникам, которые посылают в объезд на сотню километров, — да еще по горам, да в такую распутицу!
— Зато ты, — бросил Можайкин, — можешь спокойно спать!
— Я отвечаю за мост! Ясно? — взорвался Глебов. — Не за транспорт — за мост! Мне приказано — сделал. А начальству видней.
— Ну, если бы начальство увидело это своими глазами…
— Если бы, да не видит!
— И если бы ты меня поддержал…
— А меня за решетку не тянет! Я этим сыт вот так, под завязку.
— А-а, хлебал баланду?
— Заткнись!.. В общем, ты дела сдал, а я принял. Ясно? И точка.
— Точка, начальник, — усмехнулся рыжий Можайкин.
— А что дальше, моя забота.
— Твоя, начальник. Но я-то поеду в Москву. Расшибусь, а свое докажу.
— Ну, — сказал Глебов спокойней, — вольному воля: езжай, добивайся…
Когда они вернулись в Каменку, уже темнело, на селе зажигались огни. Свет был и в окнах избы, где жил Можайкин.
— Дома она, — сказал он.
— Кто?
— Да председательша, Марфа Антоновна.
— А-а, — сказал Глебов, подумав, что вот оно, самое трудное в этот нелегкий день.
И перед тем как войти в дом, постоял на крыльце, медля и собирая себя в комок. А войдя в избу, сразу, с порога узнал сестру лейтенанта — еще моложавую женщину с чуть скуластым лицом и такими знакомыми Глебову светлыми глазами, которые, как и у младшего брата, выделялись своей яркой голубизной. Она смотрела на Глебова с любопытством.
— Милости просим!
Говорила она чуть протяжно, певуче и этим тоже напомнила брата.
— Пришла, гляжу — чемодан. Значит, гость из дальних краев. — Заметив, что гость так и стоит на пороге и скован какой-то тревогой, она улыбнулась: — Да вы не стесняйтесь, входите, у нас места хватит. Дом, слава богу, не маленький.
— Не боись, — усмехнулся Можайкин, он сидел на лавке и стаскивал сапоги. — Стоишь у порога, как красная девица.
— Так и к ужину опоздаете. — Председательша стала накрывать на стол.
Сели ужинать. Глебов невольно посматривал на портрет, и женщина приметила его взгляд.
— Мой брат, — сказала она. — Это он перед самой войной. Да с войны не вернулся. Пропал без вести… А вы воевали?
Он молча кивнул, боясь, что она спросит: «Может, встречали брата?» Она уловила его затаенную боль и пытливо посмотрела в глаза, но решила, что у него с войной свои счеты и лучше не спрашивать ни о чем.
— Все жду, вдруг отыщется. Куда я только не писала! Вот если бы кто в Москве похлопотал.
— Может, я помогу?
— Тут у меня в войну жила с девочкой одна москвичка. Елена Петровна, эвакуированная. Два года бок о бок, все общее. Уезжала, обещала не забывать. Я и ей писала о брате. Да пока нет ответа. Может, письмо не дошло? Она и телефон свой оставила.
— Дайте ее телефон. Вернусь домой, позвоню.
Женщина достала бумажку, и Глебов все записал.
— Так не забудете?
— Обязательно ей позвоню…
