— И при луне? Вася, я так еще не купалась.
— А пора бы, созрела. Картинка была бы — блеск! — сказал этот Вася, конечно тот самый, который купил ей любимый торт. — Ну, едем? — Вася достал сигарету.
Они были уже около дома, но в подъезд не вошли, а стояли у дерева, близко к Баженову.
— Нет, Вася, — сказала она, — я пойду. Спасибо, что проводил.
— И все? Вся любовь? — Вася обиделся.
Тут он увидел человека под деревом, и попросил прикурить. Молча Баженов достал свою зажигалку. Острая струйка огня осветила лицо с бледноватыми скулами и русой бородкой. На того, кто давал прикурить, Вася не посмотрел. Но девушка, кажется, и в полутьме, в слабом свете газовой зажигалки узнала его и вся подалась, чтобы видеть поближе. Вася и этого не заметил. Прикурив, он спросил у нее:
— Ну так что?
— Я же сказала. Тем более что меня ждут.
— Кто? — Вася нахмурился.
— Да так, один человек, — улыбнулась она.
— А-а, тебя не поймешь. Сказала бы раньше, я бы сюда не тащился.
И рассердившийся Вася показал свой характер.
— С тобой только время терять! — крикнул он. — До тебя не доходит! — И пошел от нее.
Она засмеялась, посмотрев ему вслед, и сказала Баженову:
— Вы все же нашли меня, незнакомец. И как это вам удалось?
— Очень просто: я взял билеты в кино. Не пропадать же билетам.
— Тогда я зайду на минуту домой, переоденусь после работы.
— А если отец не отпустит?
— Вот еще, пусть только попробует. — Она взглянула наверх, на балкон: отца уже не было. — А знаете что, идемте ко мне. Ну да, вместе. При вас отец не посмеет не отпустить. Не бойтесь, он вежливый, ругаться не будет. К тому же он смотрит сейчас телевизор и, может быть, ничего не услышит, — войдем и уйдем.
Они поднялись к ней на этаж. Но когда, открыв дверь, обитую дерматином, вошли и оказались в прихожей, в тесной квартирке, где гремел телевизор, отец все же услышал и сразу окликнул из комнаты:
— Антонина! Откуда так поздно? Есть хочешь? Я чайник поставил. Пей чай.
— Увы, не удалось, — лукаво шепнула она Баженову. И громко сказала: — Папа, я не одна!
— А-а, Василий… — Отец что-то там проворчал, однако в прихожей не появился.
Они поспешно прошли в Тонину комнатку.
— Папа решил, — засмеялась она, — что я с Васей, он видел его с балкона. Васю он знает, мы вместе работаем в клинике. Вася у нас лаборант. А я медсестра.
— А-а, вот какое у вас ремесло.
— Мне оно нравится. Но папа ворчит. — Открыв дверцу шкафа, Тоня скрылась за ней и скинула туфли. — Папа мечтает, что я буду врачом. Бр-р, еще пять лет зубрежки. Нет, пока мне хватит училища.
Голос ее приглушенно звучал в недрах старого шкафа. За шкафом виднелась тахта, покрытая пледом, и полка со всякими безделушками. Над тахтой висел портрет женщины: милое немолодое лицо с усталой и тихой улыбкой и большими глазами, в которых едва уловимо тлела печаль. У окна стоял столик, заваленный книгами.
— Я готова, — сказала она и появилась в легком ситцевом платьишке, ей, пожалуй, уже тесноватом: в нем она была как девчонка. — Ну идем, только тихо, чтобы он не услышал.
Но отец поджидал их в дверях своей комнаты, высокий, худой, в полосатой пижаме и в тапочках.
— Ты куда? — спросил он у дочери.
— В кино, — сказала она. — На последний сеанс. Ну что ты так смотришь, я сразу вернусь.
— Что-то не верится. — Он в упор посмотрел на Баженова: — Каков добрый молодец.
— Здравствуйте, — сказал тот.
— Здравствуй, молодой человек. Дочка, ты бы хотя познакомила.
Надеясь, что все обойдется, она стала знакомить их и назвала имя отца: Илья Николаевич. Но, представляя Баженова, внезапно запнулась: еще не знала, как его звать. Он подсказал ей чуть слышно, и она, торопясь, повторила. Отец, увы, все расслышал и понял. И хуже того, он не крикнул на дочь, а сказал очень тихо:
— Ты забыла, что́ обещала маме?
— Мама бы отпустила меня!
Тогда он молча махнул рукой — мол, делай как хочешь, — отступил к себе в комнату и плотно захлопнул дверь.
Дочь с обидой сказала:
— Ведь правда, мама меня отпускала. Она была добрая.
— Тот портрет в вашей комнате — это она?
— Да… Скоро год, как она умерла. Я обещала ей быть послушной отцу. С тех пор он как нянька. Не сводит глаз, будто я еще малый ребенок. Он и я — вот и все наше семейство.
Она прислушалась. За дверью, в отцовской комнате, было тихо, ни звука.
— Ладно, — сказала она через дверь, — не страдай, я не уйду, буду дома.
Тотчас за дверью все ожило, повеселело: успокоенно скрипнуло кресло, зашелестела газета и снова привычно забормотал телевизор.
— Кстати, — сказала она, утешая Баженова, — все равно мы в кино опоздали.
— Жаль, фильм хороший. А завтра?
— Нет, с утра я уеду на дачу. Обещала отцу подышать свежим воздухом. У меня есть отгул за дежурства, три дня.
— Целых три дня?
— Не огорчайтесь, вернусь. Я бы и вас пригласила, но на даче у нас запустение. Да и какая там дача — хибара, наследство от бабушки, того и гляди, вся развалится. И ехать туда далеко. Папа ездит, а я там за лето почти не была.
Они прошли на балкон, Баженов достал сигарету и закурил. С балкона был виден весь переулок. За домами всходила оранжевая луна. В небе над крышами светились яркие звезды.
