Внизу, под балконом, был тополь, знакомый Баженову: там он стоял, ожидая ее.
— А я это знала, — сказала она. — Я знала, что вы где-то ждете меня. В метро ли, на улице, дома. Все шла и смотрела по сторонам. Неужели, думала, ошибаюсь? И у самого дома вдруг уловила, что вы — где-то рядом. Со мной так бывает.
— Как? — спросил он.
— Если кто-то думает обо мне, я это чувствую. Даже могу иногда угадать, что он подумал. Это как-то само собой, не объяснишь. Я даже знала, что́ будет сегодня: что вы найдете меня. Иногда я знаю и это — то, что будет со мной.
— А с нами? — спросил он. — Что будет с нами, вы знаете?
Она вслушалась в эти слова и пытливо прищурилась: в самом деле всмотрелась в ту даль, где им быть; и, увидев там нечто, доступное ей, удивленно сказала:
— С нами? Все будет. Все!
Конечно, он знал: это только игра. И все же сразу в это поверил, в то, что у них будет все…
С дачи она вернулась уже через день и сразу, с вокзала, позвонила ему.
— А я удрала к тебе. Ну и будет мне от отца!
С того дня они больше не расставались. И было все, почти все: дожди, от которых они укрывались в полумраке подъездов, и шепот, и долгие провожания, и бледная темнота кинозалов, где им не верилось в то, что на свете, хотя бы однажды, хотя бы на киноэкране, случалась такая любовь, как у них.
Да, было все, почти все. А остальное в их жизни — бег дней, повседневность, работа, друзья и подружки, понедельники и субботы, — это все отступило куда-то, поблекло, слилось и осталось лишь тем полотном, на котором они рисовали себе бесконечные, яркие, живые узоры той жизни, что для них вся еще впереди.
Так минуло лето, пришла и осень.
Однажды, в субботний вечер, он ждал ее около клиники. Было дождливо, в мокром асфальте все ярче блестели уличные огни.
Наконец она появилась: в плаще, с сумкой, заметно уставшая после дежурства, и все же легкая, быстрая, вся какая-то очень счастливая.
Он сказал ей об этом, и она засмеялась:
— Для полного счастья мне бы где-нибудь в теплом углу чашку крепкого кофе.
— Так мало? Идем!
Увы, но в дождливый, холодный вечер, к тому же в субботу, попасть в теплый угол, в кафе, оказалось не так-то легко, всюду было уже переполнено.
— А знаешь, — сказал он, — идем-ка ко мне.
— К тебе домой?
— Ведь ты у меня еще не была.
— Но я в таком виде, с дежурства. Что подумают обо мне твои родители?
— Их нет, они в театре и будут поздно. Никто, кроме меня, тебя не увидит.
Спустя час уже в теплом углу, в тихой, пустой квартире, Тоня скинула плащ и прошла в его комнату.
— Твой стол, твои книги, — узнавала она, — диван, на котором ты спишь. Все, как я представляла.
Пока она с любопытством осматривалась, трогала книги и всякие безделушки, Баженов вышел на кухню и сделал кофе. Когда он вернулся, Тоня стояла у книжной полки и смотрела на фотографию маленького мальчишки где-то под пальмой на морском берегу.
— Какой смешной человечек, — сказала она. — Это ты?
— Нет, мой племянник Ванюша. Сын Люси, моей сестры. Он тебе нравится?
— Симпатичный. — Она улыбнулась: — Что ж, у нас с тобой будет не хуже.
Он шагнул к ней и обнял — всем телом, и с силой, не так, как всегда. Она уловила, о чем он подумал, вся сжалась и напряглась.
— Нет, нет, ты не так меня понял. — Она шутила, а голос дрожал.
Не слушая и целуя ее, он расстегивал кофточку.
— Не надо, — шепнула она уже строже и отвела его руку.
— Ты же сказала: у нас будет все…
— Не здесь, не сейчас…
— Ты не бойся, никто не придет, мы одни.
— Все равно, тут все чужое, пойми, я еще не привыкла, только ты свой и близкий. — Тоня робко прижалась к нему. — Ведь я с тобой, я всегда буду с тобой, и у нас будет все, только дай мне привыкнуть, пожалуйста.
Не было в ней ни смущения, ни притворства, и ни в одном своем слове она не лукавила. И, уловив, что и он, веря ей, заставляет себя удержаться, помогла ему тем, что шепнула совсем об ином:
— Кофе уже остывает. Мне хотя бы глоточек. Можно, ты не обидишься?
Они стояли обнявшись, в комнате было темно, только в окно, сквозь капли дождя, сбегавшие по стеклу, падал свет уличных фонарей.
Вдруг в тишине где-то щелкнул замок.
— Ты слышишь? — сказала она. — Кто-то пришел.
— Не может быть, еще рано, они же в театре.
Но хлопнула дверь, и в прихожей послышались голоса.
— Странно, — сказал отец, — дверь не закрыта, а в квартире темно. Дима, ты дома?
— Тише, он не один, — вполголоса перебила мать, — тут чей-то плащ, кажется женский.
Было слышно, как мать и отец осторожно прошли мимо двери, и в квартире опять стало тихо.
— Ну вот, застали нас в темноте, — шепнула Тоня. — Зажги свет, мало ли что подумают. У тебя нет зеркала? Какая я? Наверное, вся растрепанная? Принеси, пожалуйста, мою сумку, она где-то в прихожей.
Он вышел из комнаты, а дверь оставил открытой. Услышав его шаги в прихожей, мать окликнула:
— Дима, у тебя гости? Ужинать будете?
— Да, мама. — Он знал, что и Тоня все слышит. — Мы с Тоней недавно пришли, еще ничего не ели.
Вернувшись, он отдал ей сумку.
