— Ты все-таки хочешь меня показать? — Она достала из сумки расческу и зеркальце. — Такую лохматую, бледную, страшненькую. К тому же голодную. А вдруг я им не понравлюсь?
Отец уже ждал их за столом. Он был в том же синем парадном костюме, в котором пришел из театра, в той же белой рубашке и галстуке, нарядный, седой, моложавый, с темным, плотным, не московским загаром: он строил дороги и месяцами работал в полях и лесах.
— Ну, сын, знакомь. Наверное, это та девушка-невидимка, которую ты уже много недель скрываешь от нас. Конечно, это она, смотри, как смутилась. Здравствуйте, Тоня, — и большое спасибо театру!
— За что же, Андрей Алексеевич? — Она улыбнулась.
— За то, что в театре теперь, как в кино, без антрактов. Отсидел два часа — и домой. И еще успеваешь застать у себя в гостях такую красивую девушку. Правда, при этом, конечно, подумаешь: вот, мол, когда она ходит к нам в гости, — когда мы не дома.
Оба они рассмеялись, и было в них что-то общее — легкость, искренность и открытость.
А мать, знакомясь с ней, смотрела пытливо: какая ты и за что тебя любит мой сын? Мать тоже была в своем самом красивом наряде, надетом в театр.
Празднично было и за столом, отец открыл бутылку вина. Все было не буднично, со значением, и Тоня, разумеется, знала, что все это — ради нее. За ужином она осмелела, освоилась, легко смеялась шуткам отца. Ему это нравилось, он рассказывал ей о смешном и забавном, случавшемся в их семье, с веселым намеком расхваливал сына и хвастался внуком, который хотя еще мал, но тоже растет настоящим Баженовым.
— Весь в меня, вылитый дед. Не верите? Дима, принеси-ка его фотографию.
— Я уже видела, — ответила Тоня. — На вас, Андрей Алексеевич, он похож, это правда.
— Понравился?
— Очень. Такой симпатичный мальчишка.
— У нас с тобой будет не хуже, — напомнил ей младший Баженов. — Ты же сама сегодня сказала.
— Ну, я еще подумаю. — Она чуть смутилась.
— Да что тут думать! — вскричал отец. — За вас, ребята! — Он поднял рюмку: — И за моего будущего внука, — за такого, как наш Ванюша. Может быть, даже лучше. Ребята, вы уж, пожалуйста, постарайтесь.
— Дед, ты совсем разошелся, — сказала мать.
— Дед? — Тоня заулыбалась. — Совсем не похож. Даже не верится, что у Димы такой молодой папа.
— Это почему же? — весело удивился отец.
— Вы же воевали, мне Дима рассказывал.
— Ну и что? Мне было тогда девятнадцать.
— Так когда это было — в сорок первом году. Мой папа тоже был на войне, а он мне всегда, еще с детства, казался немолодым. Я и вас представляла таким. Правда, он старше вас.
— А где воевал он?
— Не помню, где-то на фронте. Он не любит рассказывать. Говорит, все забыл.
— Все? Вряд ли. Так только кажется, — сказал отец. — Что-нибудь да осталось, я по себе знаю. Пишу вот кое-что о войне, ну вроде воспоминаний, и почему-то одно в самом деле совершенно забыл — и следа нет, а что-то другое вдруг вспомнится так, будто оно было не в мои девятнадцать, а только вчера. Так устроена память.
— И значит, так надо, — подхватил сын. — Надо, папа, надо, — сказал он с серьезностью.
Отец посмотрел на него и рассмеялся:
— Ладно, ребята, я понял. Я, кажется, заболтался, а у вас, конечно, свои дела. — Он взглянул на часы. — Да и мне пора, надо спать, — утром ехать в командировку. Машина придет часов в шесть.
— Завтра же воскресенье, — сказала Тоня.
— Надо, ребята, надо, — передразнил отец и взял свою рюмку. — Ну, как говорится, посошок на дорожку. Еще раз за вас и за внука. Или за внучку, за такую же, как ее мама.
— Спасибо, я обещаю, — сказала она смеясь.
Они простились с матерью и отцом, пожелав им спокойной ночи, и ушли в его комнату.
И, едва прикрыв дверь, сразу поцеловались.
— Ну, мы осмелели, — со смехом сказала Тоня. — Вроде бы получили родительское благословение. Можем теперь, не боясь, целоваться с тобой в темноте. Хоть всю ночь, до утра.
— А ты оставайся…
— Нет, надо идти домой. Отец и так все ворчит, что я убегаю к тебе на свидания, а не готовлюсь в институт. Знаешь, вчера он спросил, не собираюсь ли я, не дай бог, выйти замуж.
— Что ты ответила?
— Ну какой ты любопытный. Что надо, то и ответила. А пока я еще не твоя жена, а папина дочь и должна его слушаться. Надо, мой милый, надо, — тихо засмеялась она, — пока я не дома, отец не уснет.
Они оделись и поехали к ней. Было поздно, лил дождь.
В переулке, где жила Тоня, фонари уже не горели. Не было света и в окнах ее квартиры.
— Ах, да, — вспомнила Тоня, — отец говорил, что утром уедет на дачу — там нужно сделать какой-то ремонт. Поэтому рано лег спать.
Она достала из сумки ключи.
— Ну, и я пойду, Дима. Так устала, весь день на ногах. Зато завтра я буду спать до обеда. Приходи ко мне часа в три. Сходим куда-нибудь, потанцуем — да?
— Да, — сказал он, прощаясь…
На рассвете, сквозь сон, он услышал, как звякнул в прихожей короткий звонок: шофер пришел за отцом. Послышались тихие голоса, негромко щелкнул замок, и все стихло, — отец уехал в командировку. А он опять крепко уснул, в воскресенье он мог отоспаться, да и Тоня ждала его только днем.
И он еще спал, было раннее утро, когда вдруг она позвонила сама:
