Я знаю, ей не понравилось, как я разговаривал с Робби. Я тоже был собой недоволен. В целом я понимал, что ему нет еще и года и бо́льшая часть того, что он делал, было познанием мира, который он пытался понять, и что нет необходимости принимать все близко к сердцу, как я обычно и делал. Но зачастую наступал момент, когда Робби отказывался слушаться, и тогда я не мог сдержать раздражения, за которым как раз-таки и следовали слова, несоразмерные действиям моего сына. Я всегда знал, что унаследовал вспыльчивый характер от покойного отца, и какое-то время мне удавалось с легкостью избегать конфликтных ситуаций. Бывало, что ситуация загоняла меня в угол, но такое случалось нечасто, и я заставлял себя сдерживаться или попросту ретировался. На самом деле, на кафедре английского все считали меня добродушным, терпимым и даже беспечным человеком. С появлением ребенка все изменилось: в моей жизни появилось еще больше стресса и напряжения, больше, чем я когда-либо испытывал, чем когда я сам был ребенком, пребывающим в страхе перед острым на язык отцом, перед внезапными вспышками его недовольства. Теперь я как никогда понимал эти приступы ярости, но понимание имело свою цену: для этого мне пришлось подвергнуть такому же воспитанию и Робби. Хорошего в этом было мало.
Я взял Энн за руку.
– Прости меня.
Она ответила:
– Он еще ребенок.
– Я знаю. Я понимаю.
– Нельзя кричать на него по любому поводу.
– Понимаешь, он совсем не слушает меня. А тебя он слушается всегда.
– Не всегда.
– Явно чаще, чем меня. Я могу сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он делал то, о чем я его просил.
– Это неправда.
– Я с тобой не согласен.
Энн остановилась и, к моему удивлению, заключила меня в объятия.
– Ты его папа, – сказала она. – И он это знает.
Взявшись за руки, мы молча продолжили прогулку. Ветер трепал волосы Энн, играл с ее кудряшками, и я вспомнил, как мы впервые приехали сюда, еще раскисшие после расставаний со своими половинками, как гуляли по пляжу то с Ли, то с Харлоу, то друг с другом. Однажды к нам присоединился пес: рыжевато-золотистый лабрадор выскочил, словно из ниоткуда, и начал резвиться рядом, пока мы гуляли, а потом рванул по пляжу, пока не скрылся из виду.
– О чем думаешь? – спросил я.
– О рассказе Вероники.
– Ого.
– Ты ей веришь?
На секунду я замешкался, но затем сказал:
– Думаю, да. Она верит, это я точно знаю. Если бы ты только была с нами, слышала ее. Она с головой ушла в историю. Но, – добавил я, – признаюсь, меня немного задело, когда Ли сказала, что я верю Веронике только потому, что сам пишу ужастики. Может, мне очень хочется принять ее слова за чистую монету.
– А у тебя есть выбор? Не можешь же ты подвергать сомнению каждое ее слово.
– Да, не могу.
– Сегодня ты тоже собираешься с ней сидеть?
– Если только она вернется не слишком поздно. Я совсем не выспался.
– Давай мы вернемся в дом, и ты немного поспишь?
– Ты серьезно?
– Мы с Ли присмотрим за Робби.
Я рассмеялся.
– Как же грустно, что сон в моей жизни теперь занимает то место, где когда-то был секс.
– Ты сам решил засидеться допоздна. И вот в этом Робби точно не виноват.
– Ты права, виноват в этом только я.
– Надеюсь, только в этом.
– Дорогая, – сказал я, – ты на что намекаешь?
– Да так, – сказала Энн. – Просто Вероника очень привлекательна, и уже увела одного из сотрудников нашей кафедры из семьи…
– Тебе не о чем волноваться.
– Хорошо.
Когда мы вернулись в Дом на Мысе, я поднялся в нашу комнату и вздремнул. Мои сны были яркими, как это бывает, когда спишь днем. Почти все они были о Доме Бельведера, и даже во сне я не удивился этому. В одном из них я пришел на вечер, похожий на вечера, которые мы устраиваем на кафедре, только людей было еще больше, как будто пригласили весь университет. Роджер Кройдон в черном костюме, который, как подсказал мне сон, принадлежал его отцу, протянул мне руку и отметил, что ему очень понравился креветочный соус, а еще у него вполне здоровая печень. Затем я оказался в другом сне, который не могу вспомнить, а он, в свою очередь, привел меня в следующий, где я начал искать Робби по комнатам Дома Бельведера, потому что слышал, как он где-то плачет, но все никак не мог его найти. Сон продолжался, и плач Робби становился все отчаяннее, а мои поиски все лихорадочнее; а потом я, наконец, проснулся.
Вероника не обманула: к ужину она не вернулась. Но вернулись Эдди и Харлоу; Вероника не приехала и через несколько часов, когда мы убрали со стола посуду и искупали Робби. Она вошла в дверь, когда часы пробили десять. Робби уже давным-давно лежал в своей кроватке, а все остальные разошлись по комнатам.
– Ты собираешься ее дождаться? – спросила меня Энн.
