Все еще внутри меня, он склоняется надо мной и благоговейно целует маленькую татуировку под глазом, прежде чем пробормотать нечто, похожее на молитву на вороньем. Я разбираю имена своих родителей и слова «спасибо» и «ветер».
Я накручиваю прядь его волос на пальцы, наблюдая, как черный скользит по синеве моей кожи.
– Еще бы ветра их не разлучили.
– Не ветра их разлучили, а Реджио.
Точно так же, как Данте разлучил нас с Лором…
– Мне понадобится меч. Когда мы вернемся, конечно. Не давай мне его перед поездкой. – Перед мысленным взором вновь предстает труп Алёны. Я отбрасываю его прочь. – И мне нужно потренироваться. Когда мы вернемся из Глейса, поможешь и с тем и с другим?
– Да, но тренировка тебе не понадобится.
– Позволю себе не согласиться. Я совершенно не умею сражаться на мечах.
– Сражения не будет.
– Ты намерен связать Данте и преподнести его мне на блюдечке с голубой каемочкой?
– Что-то вроде этого. – Он проводит большим пальцем по перышку на моей скуле. – И ты неплохо владеешь клинками.
Мое распоясавшееся сердце замирает. И не из-за воспоминаний о кинжале, который я вонзила в глаз Данте, и даже не о лезвии, торчащем из грудной клетки Алёны, а из-за воспоминания о мече, которым я проткнула шею Катона. Ноздри раздуваются от отвращения и стыда, я отворачиваюсь и роняю взгляд на серый пол. Хотя мой верный товарищ не распростерт у моих ног, я почти вижу там окровавленное тело.
Убрав руку от волос Лора, стискиваю кулак. Зажмуриваюсь, однако образы прилипают к векам, подобно свежему синяку. И зачем Лор упомянул Катона? Не то чтобы я о нем забывала, вовсе нет – мне никогда не забыть, – но из-за всего происходящего мысли о нем отошли на второй план.
Ногти впиваются в ладони.
Я вскидываю веки и прожигаю Лора взглядом.
Я втягиваю ртом воздух, так пылко, что кажется, будто загорелись легкие.
– Поцелуй меня, Фэллон.
Я сердито смотрю на его рот, растеряв романтический настрой после этого разговора.
Тяжко вздохнув, он просовывает под меня руки, поднимает и усаживает на край стола, а сам встает у меня между ног, напряженный член все еще внутри меня.
Боги, невозможно на него злиться!
Он хватает меня за бедра и поднимает, его достоинство выскальзывает из моего пульсирующего лона.
Я глажу его по затылку, наслаждаясь игрой сухожилий под его кожей.
– Может, сперва заскочим в ванную?
– Нет.
– Лор, я вся в чернилах и… – Я указываю на липкую влагу на внутренней стороне бедер, которая размазывается по его талии. – И в тебе.
– Утром ты будешь еще больше покрыта мной. Тогда и искупаемся.
Я с трепетом смотрю на свой торс.
– А если чернила присохнут к коже?
– Тогда ты будешь носить отпечаток моих рук на своей плоти до конца своей жизни.
– Хватит дурака валять, у меня синие соски, и я полосатая, как дикая кошка.
– Мне нравятся твои голубые соски. Что касается полос, они подходят к твоему характеру.
Я бросаю на него насмешливый взгляд, который вызывает ухмылку на его губах, но затем улыбаюсь.
– Когда отец спросит, почему я искупалась в чернилах, я отправлю его к тебе, Лор.
Его глаза сверкают.
– Я просто скажу ему, что ты забралась в мою библиотеку, чтобы взглянуть на туннели, которые нарисовал на нашей карте Юстус, и опрокинула чернильницу. Подозреваю, что твой отец будет немного недоволен, что ты погубила труды Юстуса: ему ненавистна необходимость просить этого человека о помощи.
Мое ликование угасает.
– Я в самом деле погубила карту?
– Нет, птичка, погубил я. Ты погубила лишь меня.
После целого дня полета наконец показывается земля. В отличие от Люче, мерцающего золотом и зеленью, Глейс сияет белизной, как постель Лоркана, которую мы с ним перепачкали своими чернильными телами.
Ни душ, ни щетка не помогли мне избавиться от новых отметин. Дабы избежать любопытных взглядов, особенно от отца, я натянула перчатки и черную шерстяную рубаху под доспехи из кожи и железа, которые мне преподнес утром Лор.
