– Черт возьми, Фэллон, используй кровь, чтобы освободиться! – Резкий крик Бронвен отрывает мой взгляд от кожаных веревок, накинутых на развернутые оловянные крылья моей пары. – Ну же! – Она встает, но эти сволочи прицепили ее кандалы к сцепке саней, и она падает обратно на деревянную скамью. – Скорее!
Я погружаю пальцы в рану на ноге и начинаю обводить кровью звенья цепи.
– Бронвен, если Лор убьет меня не по своей воле, потеряет ли он свою человечность? – Я понимаю, что говорю по-шаббински не только из-за шипения, с которым слоги срываются с губ, но и из-за того, как на меня смотрят оба Данте, прежде чем обменяться взглядами.
Взглядами, от которых у меня замирают пальцы и сердце.
Таво разворачивается на пятках, рука тянется к рукояти меча. Когда он достает его из ножен, я кричу:
– Бронвен, создай лозу! Таво идет…
Данте зажимает мне рот ладонью, заглушая предупреждение, но она наверняка меня услышала: глаза у нее округлились и побледнели.
Ну же, Бронвен, давай… Я спешно размазываю кровь по цепям.
– Астафь ее, и дафай закучим делку, – взвизгиваю я в ладонь Данте. – С обоими. Тока ни тогайте ее.
Таво бросает на Данте взгляд через плечо.
Умоляю, пусть их жадность окажется сильнее жестокости.
Прошу…
Черные гво́здики, поднимающиеся по широким ушам Данте, блестят, как его единственный зрачок.
– Мне не нужны никакие сделки. И она не нужна.
Прежде чем я успеваю сделать вдох, Таво бормочет:
–
Я в ужасе смотрю, как стальной меч Таво вонзается в шею Бронвен и выходит с другой стороны.
Нет, это происходит не по-настоящему.
Наверняка очередной обман. Очередная иллюзия.
Бронвен не может умереть.
Будто бы жестокого убийства недостаточно, Таво вдобавок вытирает клинок о ее платье.
О боги…
Я моргаю.
Раз, другой.
Тяжело сглатываю.
Раз, другой.
Котел, это не может происходить на самом деле.
Она видела, как мы вышли из этой войны победителями.
Подумать только, я столько раз желала ей смерти… Теперь я бы все отдала, чтобы вернуть ее к жизни. Но ее уже не вернешь…
О, когда Киэн пробудится… когда поймет, что его пары больше нет…
Живот скручивает, к горлу подступает желчь, однако я сжимаю зубы, сдерживаясь, и набрасываюсь на кандалы, как безумная.
Цепь ослабевает.
Я зачерпываю больше крови, просовывая пальцы в разрез, проделанный Данте в моих кожаных штанах, и рисую единственную печать из мне известных, которая позволит мне спасти остальных.
Пока Данте смотрит на своего друга, который возвращается к нему с самодовольным видом психопата, я исчезаю из вида и одним движением скатываюсь с ледяного алтаря. Когда я падаю на твердую землю, цепь пронзительно звенит.
Прежде чем хоть один фейри успел обогнуть плиту и схватить меня, я откатываюсь в сторону и качусь до тех пор, пока все до единой цепи не разматываются с моего тела.
Данте орет солдатам найти меня.
Те бросают поводья, намотанные на крылья моей пары, и принимаются бегать вокруг разделочной доски, на которой меня держали. Двое спотыкаются о цепь, один отлетает назад, другой ударяется лбом об острый выступ и падает. Оба теряют сознание, но увы, только у одного идет кровь.
Впрочем, ни кровотечение, ни сотрясение не убьют этих ублюдков. Нужен меч, и желательно железный. Я встаю и на дрожащих ногах, осторожно, старательно избегая наступать на цепь, на цыпочках подхожу к павшим солдатам.
Когда я вытаскиваю обсидиановый меч из безвольных пальцев истекающего кровью фейри, от моего прикосновения он на мгновение становится прозрачным.
– У нее оружие! – кричит Данте.
Когда я поднимаю меч над горлом бессознательного солдата, пламя охватывает рукав пламя и прожигает шерсть насквозь. Вскрикнув, я роняю оружие. Каменное лезвие раскалывается. Оно теперь короче, но по-прежнему достаточно острое, чтобы кого-то убить.
– Она там! – Данте указывает на дым, поднимающийся от моего свитера. – Еще раз! И, ради Котла, схватите ее кто-нибудь!
Я хлопаю по пламени ладонью, затем хватаю поломанное оружие и кидаюсь прямо на приближающегося ко мне стражника: вероятно, все решат, что я буду от них убегать.
И я оказываюсь права.
Поток огня Таво ударяет в сосульку и расплавляет ее.
– Да чтоб тебя!
За миг до столкновения с солдатом я приседаю и выставляю ногу. Тот спотыкается. Пока он глотает лед, Таво разворачивается и выпускает в меня поток пламени. Он ударяет в броню, не вредя мне.
Другой бегущий ко мне солдат поскальзывается на льду, и, пока он пытается восстановить равновесие, я взмахиваю своим маленьким оружием. Лезвие вонзается ему в шею, оставляет глубокую рану, которая лишает его сознания, но не жизни.
Пока другие упавшие стонут и пытаются встать, я спешно подскакиваю к каждому и пронзаю им ладони своим куцым клинком, чтобы они не смогли атаковать меня магией. Я жду прилива отвращения и вины, однако не приходит ни то, ни другое. Голова и сердце стали холодными, как чрево этой горы.
Четверо солдат истекают кровью.
Осталось семнадцать… нет, восемнадцать.
