Наконец, когда с приветствиями было покончено, двоюродные братья позвали Юаня в отдельную комнату пить чай, и они с Ай Лан ушли, радуясь возможности отделаться от старших. Юань сидел молча и слушал болтовню родственников, для которых он, даром что двоюродный брат, пока был чужим человеком.
Он сразу понял, кто из них кто: старший двоюродный брат был уже не молод и в теле, с брюшком, как у отца. В своем суконном сюртуке он отчасти походил на чужеземца, и его бледное лицо еще не утратило привлекательности, руки были мягкие, а беспокойный блуждающий взгляд слишком надолго останавливался даже на двоюродной сестре, так что его хорошенькой громкоголосой супруге то и дело приходилось глумливыми усмешками возвращать его внимание к своим словам. Еще там был Шэн, поэт, средний двоюродный брат, с прямыми волосами, тонким лицом, белыми изящными пальцами и рассеянной улыбкой на задумчивом лице. Лишь третий двоюродный брат не отличался приятной внешностью и манерами. То был парень лет шестнадцати, одетый в простую серую школьную форму, застегнутую под горло, и лицо у него было некрасивое, вылепленное наспех и прыщавое, а руки длинные, тощие, угловатые и разболтанные. Он молчал, пока остальные говорили, и только ел арахис из стоявшего рядом блюда, ел жадно, но с выражением такого отвращения на лице, словно его заставляли есть.
По комнате, под ногами у взрослых шныряли дети – пара мальчишек десяти и восьми лет, две девочки и закутанный в отрез материи орущий двухлетка, за которым ходила нянька. На груди у кормилицы висел младенец. То были дети дядиной наложницы и его сыновей, однако Юань стеснялся и не отваживался их приструнить.
Поначалу разговаривали все, а Юань сидел молча – хоть ему и велели угощаться различными сластями, разложенными по тарелкам на маленьких столиках, а жена старшего двоюродного брата велела служанке разлить чай, – казалось, о его присутствии все совершенно забыли, а учтивым обращением с гостями, которому был обучен Юань, никто из них себя не утруждал. Поэтому он безмолвно щелкал орешки, прихлебывал чай, слушал да смотрел по сторонам, время от времени угощая орехами кого-то из детей. Те с жадностью набрасывались на орехи и никогда не благодарили дядю.
Но вскоре разговор клеиться перестал. Старший двоюродный брат все же задал Юаню вопрос-другой о том, где тот собирается учиться. Услышав, что Юань, возможно, поедет за границу, он с завистью произнес: «Хотел бы я тоже учиться за границей, но отец никогда не тратил на меня деньги!» Потом он зевнул, сунул палец в нос и о чем-то задумался; наконец он взял на колени своего младшего сына, угостил сладостями, немного понянчил на руках и громко захохотал, когда тот разозлился, а потом засмеялся еще громче, когда тот принялся в ярости молотить его по груди своими кулачками. Ай Лан вполголоса беседовала о чем-то с женой двоюродного брата, а та отвечала с отчетливой злобой, тихо, но Юань все равно слышал ее и понял, что речь идет о свекрови, которая требует от нее того, чего ни одна женщина в наши дни не делает для другой.
– В доме, где полно слуг, она хочет, чтобы именно я подносила ей чай, Ай Лан, и еще она бранит меня на чем свет, если в одном месяце я потрачу больше риса, чем в прошлом. Сил нет терпеть! Не каждая современная женщина согласится жить с родителями мужа, и я тоже отказываюсь! – И так далее, и тому подобное.
С особенным любопытством Юань приглядывался к среднему брату, Шэну, которого Ай Лан назвала поэтом. Юань и сам любил стихи, кроме того, ему понравился изящный облик юноши, его грация и стремительность, подчеркнутые простым темным платьем заграничного кроя. Он был красив, а Юань очень ценил красоту и с трудом мог отвести взгляд от золотистого овального лица Шэна и от его девичьих глаз с поволокой, мягких, черных и мечтательных. В этом брате Юань разглядел родственную душу, почувствовал некое глубинное понимание жизни, похожее на его собственное. Ему не терпелось поговорить с Шэном, однако и Шэн, и Мэн хранили молчание, и скоро Шэн погрузился в книгу, а Мэн, доев орехи, и вовсе ушел.
В людной и шумной комнате разговор не клеился. Дети чуть что рыдали, двери без конца скрипели, когда в них входили слуги с чаем и угощениями, а на заднем плане бубнила жена старшего двоюродного брата и раздавался поддельный смех Ай Лан, изображавшей интерес к ее байкам.
Так тянулся долгий вечер в семейном кругу. Начался и закончился пышный ужин, во время которого дядя и его старший сын объедались сверх всякой меры, жалуясь друг другу, если то или иное блюдо не оправдывало их ожиданий, сравнивая способы приготовления мясных и сладких яств и вознося громкие хвалы повару за хорошо приготовленные кушанья. Причем всякий раз повара звали к столу – слушать их суждения. Стоя перед ними в грязном, почерневшем от трудов переднике, он испуганно выслушивал хозяев, и его маслянистое лицо расточало улыбки от похвал, а от порицаний он, наоборот, вешал голову и рассыпался в извинениях и обещаниях все исправить.
