Юаню пошла на пользу и эта дружба, и сама земля, на которой он работал. Часто по весне, склоняясь над землей, он испытывал неведомое удовлетворение. Он научился переодеваться, приходя на участок, и работать в самой простой крестьянской одежде и в сандалиях на босу ногу. Крестьянин свободно впускал его в свой дом, поскольку незамужних дочерей у него не было, а жена была стара и безобразна, и Юань стал хранить там свою рабочую одежду. Каждый день он приходил и переодевался в простое крестьянское платье, и землю он полюбил так, как никогда не чаял полюбить. Приятно было смотреть на молодые зеленые всходы, в этом заключалась своя, особая поэзия. Выразить ее он пока не мог, хотя и пытался, и даже сложил об этом стихи. Сама работа на земле доставляла ему такое наслаждение, что, закончив на своем участке, он часто принимался обрабатывать землю соседа-крестьянина, и порой по его приглашению садился с ним обедать на току, где в теплые дни его жена накрывала стол. Кожа Юаня стала такой темной и жесткой от солнца и ветра, что Ай Лан однажды воскликнула: «Юань, почему же ты с каждым днем становишься все смуглее? Ты теперь вылитый крестьянин!»
Тогда Юань улыбнулся и сказал:
– Я и есть крестьянин, Ай Лан, но ведь ты мне не веришь!
Часто, сидя за учебниками или посреди ночных увеселений вдали от своего надела он вдруг вспоминал о нем и, читая или играя, обдумывал, какие еще семена можно там посеять, или гадал, какие овощи успеют созреть до прихода лета, или с тревогой вспоминал пожелтение на кончиках листьев какого-нибудь растения.
Про себя Юань иногда думал: «Будь все бедные такими, как этот крестьянин, пожалуй, я присоединился бы к Мэну и загорелся бы его делом».
Хорошо, что у Юаня появилось это важное и тайное дело, которым он занимался на выданном ему в пользование участке земли. Тайное – потому как ни одной живой душе он не мог признаться, что любит работать на земле, и в ту пору своей юности он даже стеснялся своего увлечения, ведь городская молодежь имела обыкновение высмеивать деревенских жителей, называя их «быдлом», «батраками» и прочими оскорбительными словами. Мнение друзей имело значение для Юаня, потому даже Шэну он не мог рассказать об этом, хотя с Шэном они обсуждали разное – например, красоту, которую оба различали в оттенке или очертаниях того или иного предмета; и тем более он не мог поведать Ай Лан о странном, глубинном удовольствии, которое он получал от земельных работ. При необходимости Юань мог бы рассказать об этом мачехе: пусть они редко беседовали с ней о сокровенном, все же ели они часто вдвоем, и госпожа много рассказывала – в своей мягкой и серьезной манере – о своих любимых занятиях.
Ибо она много времени посвящала тихим добрым делам, а не предавалась азартным играм, чревоугодию, собачьим бегам или скачкам, как это делали многие горожанки. Все это не доставляло ей удовольствия; по просьбе Ай Лан она могла посещать подобные мероприятия и внимательно наблюдала за происходящим, отрешенная и изысканная, словно то был ее долг, а не развлечение. Настоящее удовлетворение она получала от благих дел, помогая детям – новорожденным девочкам, от которых отказались бедные родители. Находя таких детей, она приносила их в особый дом, где работали няньками две нанятые ею женщины, и сама она тоже бывала там ежедневно: учила воспитанниц, присматривала за больными или истощенными. На ее попечении находилось почти двадцать таких найденышей. Об этой своей работе госпожа порой рассказывала Юаню: как она собирается обучить девочек честному ремеслу и найти каждой хорошего мужа – крестьянина, торговца, ткача или любого честного человека, которому нужна хорошая работящая жена.
Однажды Юань ходил вместе с ней в приют и потрясенно наблюдал за переменами, которые происходили там с этой уравновешенной и степенной женщиной. Дом был небогатый, потому что госпожа не могла тратить на его содержание много денег: даже ради этих детей она не хотела обделять Ай Лан и лишать ее удовольствий. Стоило ей войти во двор, как дети гроздьями облепили ее, крича, что она их мама, принялись тянуть ее за платье и за руки и окружили такой любовью, что она расплылась в счастливой улыбке и застенчиво взглянула на Юаня, который ошалело наблюдал за происходящим: он еще ни разу не слышал, чтобы госпожа смеялась.
– Ай Лан про них знает? – спросил он.
Тут госпожа вновь помрачнела и кивнула, сказав лишь:
– У нее сейчас своя жизнь.
Затем она стала водить Юаня по этому неказистому дому; от двора до кухни все было очень опрятное и чистое, но самое простое.
– Я не хочу приучать их к богатой обстановке, – пояснила госпожа. – Им предстоит стать женами простых работящих людей. – К этому она прибавила: – Если среди них найдется одна, хотя бы одна, в ком я увижу те задатки, что видела прежде в Ай Лан… Тогда я заберу ее к себе домой и не пожалею для нее ничего. Мне кажется, вот в этой девочке что-то есть… Я пока точно не знаю…
