– И худа-ая, – с долей удовольствия добавила Оксана.
– Ее просто нужно откормить, – решил Вовка. – Че они тут, студенты, жрут? Анакомы с бутербродами? Это тебе не мамкины щи.
– Ну она же не свинья, чтобы ее откармливать, – заступилась Оксана. – Ты че думаешь, она щи не умеет готовить? – возмутилась она безобидно и посмотрела вопросительно на меня.
– Честно сказать, щи – пока не умею.
– Да ладно, – не поверила Оксана.
И я решила не возражать.
– А глаза у нее, как у Маньки. Ксюх, помнишь Маньку, что таскалась неделями по чужим дворам… – Вовка стоял в той же бесцеремонной позе, чуть наклонив голову, чтобы внимательнее рассмотреть глаза.
– Манька – кошка, – уточнила для меня Оксана, вытаскивая яйца из пластиковой пятилитровой бутылки, обрезанной пополам. – Вот зараза, разбились все-таки два.
– Желтые глаза. Тебя надо в книгу рекордов Гиннеса, – заключил Володька, – нечеловеческие глаза. Будешь знаменитой.
Благодарю, ребятки, но известность, все-таки, хочется заслужить.
– Ой, и правда, желтые, – согласилась Оксана. – Сначала кажутся темными, а если вглядеться – желтые. Ужас. Нет, правда, страшнова-то как-то. Как кошка. Будешь сметану? Это тебе не городская жижанка.
Я помотала отрицательно головой, вытирая крышку и вешая наконец полотенце на крючок-уточку.
– А я учусь на технолога ресторанного бизнеса, – сообщила Оксана. – Только сейчас в декрет ушла.
– Ясно. Я пойду наверх.
– Подожди, – остановила меня Оксана. – Александр здесь? Ну, знаешь, высоченный такой – в проем не вмещается, – хохотнула молодая хозяйка.
– С белыми ресницами?
Она кивнула. А я пожала плечами.
– Знаешь, – сказала я. – Он не Александр. Ну вообще никак, – поделилась, имея ввиду, что имя ему не идет нисколечко.
– А откуда ты знаешь? – осторожно спросила Оксана, бросив взгляд на мужа, – Бабанька рассказала?
Я неуверенно кивнула – вдруг проговорится.
Нависла такая пауза, в которой было слышно тиканье старых массивных часов, висящих в гостиной.
– Все врет. Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша, – выговорила Оксана, тряхнув головой, словно сбросив озадачившие мысли. – Володь, ну че застыл? Кушать будешь?
Вовка пожал плечами неопределенно, потом одним резким движением ноги подцепил ножку табуретки, отодвинул и сел к столу.
Я вышла из кухни. Баба Лида торопливо и неуклюже разувалась в коридоре.
– Тяжело сымаются. Ноги к вечеру отекают, – пожаловалась мне, – А чего это? Оксаночка приехала? Да? А на почте – такие очередя! И старухи наглые вперед меня лезут, орут, как полоумные.
– Бабанька, мы тут! – крикнула Оксана из кухни.
Баба Лида бросилась к внучке, заваливаясь в стороны при каждом шаге. И утонула в ее больших объятиях – седовласая старушка с торчащими перышками волос.
И дни в тереме полились непрерывным потоком – листопадом осенним. Я много и подолгу гуляла в одиночестве по тихим улицам Сокола. И не могла надышаться его влажным воздухом, тающим в легких.
Дом пригрел нас, таких разношерстных-разноликих – всех нас, собравшихся под его крышей. Он был единственным, кто нас объединял. И он – тот, кто сделал нас нами, настоящими.
Сиротливо жались к нему с боков соседние домишки. А он стоял, как на параде, по-генеральски выпятив грудь, и вороны стекались к нему, как ручьи в воронку. Он горел всеми окнами сразу из-за наполненности своих покоев. Октябрь обходил его стороной, распластавшись неуклюже на крышах ближних домов скорченными пальцами корявых листьев, драматично подбрасываемых ветром.
А внутри дома была целая жизнь. Мастерски исполненный спектакль театра, подмостки которого украшали обычные люди.
Хотя… на слове «люди» следует сто раз подумать и пролистать тетрадку.
По вечерам, когда дом засыпал и шептался с тенями, и позвякивал льдинками советской люстры в гостиной, мы с Ольгой спускались на кухню. Садились под кисейную юбку торшера, качающегося барышней над круглым столом, над дымчато-розовыми искусственными пионами, венчающими белую скатерть. Старый телевизор ободранным боком следил за нами из-под кружевной салфетки, а мы – две тургеневские девушки 21 века (как сами себя называли) – корпели над учебниками и лекциями. И если названия моих книг были вполне читабельны, то Олины, из физико-математического факультета, без содрогания в голосе и легкого ужаса прочесть было невозможно.
Оля – настоящий будущий ученый. Даже Граф это понимал и всегда обходил ее стороной, запрыгивая бесцеремонно мне на ноги. Я привставала и просила услужливо:
– Любезный Граф, не соблаговолите ли слезть?
Граф не желал, цеплялся за мои шорты острыми коготками. А я, подняв руки и не притрагиваясь к нему, настаивала, раскачиваясь, чтобы скинуть кота на пол:
– Послушайтесь моего совета, болезный!
И недовольный Граф наконец спрыгивал, обиженно подходил к креслу-качалке, устраивался там, свернувшись и посматривая на меня искоса зеленым, приоткрытым глазом.
В одни из тихих полуночных посиделок мы услышали стоны путника, набредшего в пустыне на вожделенный оазис. Женские томные стоны.
Мы с Ольгой оторвались от книг и посмотрели друг на друга.
