– А я об этом, – и Вовка заскрежетал ножом снова. – Баба – че оно такое? Она же должна перед мужем ползать. Понимаешь? Ползать. Хотя… – проткнул воздух ножом в мою сторону, словно выстрелил: – Куда тебе понять… Ты ж не баба. Как вы там с мышью серогорбой Ольгой говорите: ты – «барышня тургеневская».
– Почему ты назвал Александра «покойником»?
– У моего брата Васька – жена. Она у него в ногах ползает. Он ей ка-ак даст с ноги по заднице, – и грубый пинок в воздух изобразил. – А она ползает. Любит. Дура.
Я взяла остывающий пакетик из-под гречки и подошла к мойке, рядом с которой стоял Вовка.
– Отойди. Я выкину пакет, – сдержанно сказала.
Вовка вытянулся, отложив нож, и произнес мне в лицо:
– Ты бы не ползала.
Я бросила пакет прямо в раковину и быстрыми шагами вернулась к столу.
Вовка пристально смотрел на меня.
– Боишься меня? – ухмыльнулся он. – Зря. И покойничком зря интересуешься. Ты че думаешь, я не видел, как ты на него пялишься из кухни, как жираф?
– Я не пялюсь!
– А, ну да, простите великодушно: барышни не пялятся – барышни любуются.
– Просто он странный. А мне интересно просто, – оправдывалась зачем-то.
– Интересно знаешь что?
И он вышел из кухни, договаривая где-то из глубины прихожей:
– Интересно кошка ссыт – вся согнется и дрожит.
Тушенку я открывать, конечно, не умела – сил не хватало. Долбила острием консервного ножа по краю крышки, чтобы проткнуть.
Вовка возвратился на мой отчаянный стук. Молча выхватил из рук открывашку, быстрым движением вскрыл банку и резко отодвинул в мою сторону.
– И готовишь ты – скверно.
Наверху, в полумраке коридора второго этажа стоял Александр. Казалось, он сросся с воздухом, со стенами, стал скульптурой этого дома. Стоял неподвижно в центре, чуть склонив голову вниз, словно под тяжестью потолка, – Геракл, держащий небо.
Мое появление вывело его из оцепенения. Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Я хотела проскользнуть в свою комнату, но Александр сделал неопределенное движение, и я остановилась, повернувшись вопросительно.
Но он ничего не произносил. Только поправил перекошенный плафон. И тогда я сказала:
– Не знаю, откуда у вас желание, чтобы я уехала. Но я не уеду. Потому что слишком любопытна. Точка.
– Любопытство – это когда вы кричите в рупор на ухо брату, чтобы проверить, не оглохнет ли. Любознательность – это когда вы изучаете принцип действия звуковых волн и делаете горящую трубу Рубенса.
Когда он напомнил про брата, мне стало не по себе – ногти врезались в ладони. Но я сделала глубокий вдох и начала на дрожащем выдохе:
– Я в детстве разобрала всю технику в доме. Магнитофон обратно не собрался, телефон неработающий починила, а начинку музыкальной открытки чуть-чуть доработала и вставила в плюшевого мишку, который стал петь от нажатия на живот. И я любопытна.
– Ясно. С этим разобрались, – просто сказал, сощурившись и проведя рукой ото лба к подбородку. На его руках сверкали рыжие волоски.
– Вовка назвал вас «покойником». Давайте разбираться с этим, – произнесла шепотом.
Александр помолчал с бесстрастным выражением лица. Доски пола скрипнули под ним, когда он качнулся на носках.
– Думаю, это взаимная симпатия, – выдохнул спокойно. – Он так видит, если хотите. Этот эффект создается потому, что картины мира у всех людей разные. И ваш реализм неминуемо будет отличаться от реализма Вовки, к примеру.
– Вы правду можете сказать?!
– Правда – это немножко эксгибиционизм. Если вам это нравится, то хорошо. Но других не вынуждайте.
– С вами невозможно разговаривать, – встряхнула я головой и сдула упавшую на глаза тяжелую челку.
– А что вы сейчас делаете? – Александр расправил ногой загнутый тряпичный коврик.
– Вы так и не ответили на мой вопрос.
– Я ответил. Просто вы невнимательно слушали.
– А что вы здесь делали? Подслушивали?
– Подслушиваете вы, сударыня. А я пытался понять по звукам на чердаке, кто там возится – крысы или Граф. – И с этими словами Александр подошел к лестнице, ведущей на чердак. – Придется проверить, – сказал и полез наверх, к дверце в потолке. Открыл замок и исчез в раскрывшемся проеме.
Я постояла некоторое время, бесцельно смотря на рисунок облупившейся побелки на потолке, старательно прислушиваясь к возне наверху. В проталинах побелки рисовалась сцена древней охоты. Не прошло и двух минут, как из темного квадрата, ведущего на чердак, появилась лапа кота, осторожно, нащупывающая перекладину лестницы. И как только под лапой оказалась опора, Граф стремительно соскочил вниз по лестнице и прошмыгнул мимо.
Тогда я подошла к отвесной лестнице. Вверху светлел потолок, оклеенный выцветшими обоями в мелкий зеленый цветочек.
– Александр, – позвала я шепотом.
