В дверном проеме кухни, в темноте безжизненного пространства, вдруг забелел человеческий силуэт. И замер, не доходя до нас. Баба Лида, простоволосая, с седыми, торчащими нимбом волосами, в одной ситцевой белой рубашке в мелкий цветочек, стояла, не шелохнувшись, и вслушивалась в стоны, доносящиеся сверху.
Я вновь повернулась лицо к Ольге и одними губами, почти беззвучно произнесла:
– Она подумает, что мы специально здесь сидим и подслушиваем.
– Ужас, – губы Ольги сложились в узнаваемое безголосое слово.
Мы дернулись, схватили свои ученические принадлежности и рванули к выходу.
Но бабушка нас поймала. Цапнула за локти крепко и по-детски испуганно попросила:
– Слухайте! Слышите?
– Не-е-ет, – протянули мы голосами двоечника, нагло врущему учителю.
– Чего брешете-то! И вот так кажную ночь! Бьет сморчок Оксану, а она плачет!
– Баб Лид, она не плачет! – прошептала я.
– А то я не слыхала, – бабушка отодвинула нас в сторону и направилась к лестнице, причитая: – И сколько можно над ею измываться. Выродок татарский, я ему покажу сейчас!
Я нагнала ее на середине скрипучей лестницы, обогнула и загородила проход.
– Баб Лид, не ходите! Он ее не бьет… – я махала головой и улыбалась совершенно дебильной улыбкой.
– Че-го?!
– Баб Лид, вы же были замужем. Они – муж и жена. Вы… понимаете?
Но она, тяжело ступая, задыхаясь, поспешила наверх.
И когда я увидела, что она берется за ручку Оксаниной двери, поняла, что надо спасаться бегством. За доли секунды взлетела на второй этаж. Позади оставался белый силуэт старой женщины в широкой ситцевой ночнушке…
Только оказавшись в нашей студенческой комнате, я обнаружила, что за мной по пятам бежала Ольга, и я ее дверью закрывающейся чуть не убила.
Мы молча ждали, сверкая друг на друга глазами в свете полной луны, прилипшей к черному полотну космоса.
Баба Лида через минуту осторожно открыла нашу дверь и закрыла за собой. Молчала.
– Ты была права, – сказала она мне, – я захожу, а он там на ей, меж ног. А она лежит. Тьфу.
Когда бабушка вышла, я повернулась и произнесла над спящей Людой:
– А ты говоришь: в шестьдесят пять Вероника Петровна предохраняться учит…
По воскресеньям к нам бесцеремонно забегала Оксана, хлопала по ногам, укутанным перинами, и скороговоркой причитала:
– Ну пошлите, вставайте, я чай сделала, бабанька пирогов испекла. Ну же.
И мы нехотя поднимались. Теплые босые ноги проскальзывали в волосатые тапочки, накидывали махровые халаты, сладко позевывая, собирали кудлатые волосы в небрежные хвосты.
Оксана при всем этом действии подгоняла нас, искала расчески-резинки, выискивала кофты-накидки. И была очень похожа воскресными днями на заботливую нянечку двух тургеневских барышень на выданье.
– Ну глянь, какие круги-то чернющие под глазами… – ругалась она на меня. – И че ночами сидеть… в ученые намылились? Вон и вторая… – переключалась Оксана на Ольгу, – все глаза себе учебой-то поиспо-ортила.
Люду Оксана не трогала – Люда имела слишком педагогическую внешность. Она уже успела поработать в школе и теперь училась в университете «для корочки». Спала Люда аккуратно причесанная, с ровной белой полоской пробора на макушке, прилежно положив щеку на мягкую маленькую руку с длинными наманикюренными ногтями, не снимая золотых строгих перстней, венчавших ее пухленькие пальцы. Казалось, что под одеялом она при полном параде – в строгом выглаженном костюме.
– Лю-юда-а, – официально протягивала Оксана, – ты спустишься вниз?
– Да, – отзывалась та и неторопливо протягивала руку к пеньюару из искусственного шелка с кружевными вставками по краю подола, и большие белоснежные груди ее величественно колыхались в разрезе атласной сорочки, мягкие, неестественно белые, словно лист бумаги, ляжки на долю секунды оголялись и тут же скрывались за кружевными складками.
Потом сидели на кухне женским полукругом. А я поминутно косила глаза в проем двери. В это время, в это редкое время мне удавалось краем глаза увидеть, как Александр надевает черное пальто, перебирая пуговицы, вытягивая вверх воротник и, обнажив на секунды холодный свет ноября, уходит в колющее искрами с неба предзимье.
– Знаешь, почему я на Ксюхе женился? – решил поделиться Вовка, когда я готовила себе великолепный студенческий обед – кашу из пакета, перемешанную с тушенкой. – Думаешь, потому что обрюхатил?
– Совершенно не интересно, – буднично ответила я, вытряхивая горячую гречку вилкой.
Он прошелся вокруг стола, пнув упавший кусочек хлебной корки.
– Потому что она – дура. Пригрели в доме покойничка Александра. Две идиотки.
Я прервала свое аппетитное занятие на мгновение. Смотрела, как Вовка достает из деревянной подставки нож. Лезвие блеснуло несколько раз перед его глазами, крутясь, прежде чем он вытащил из навесного ящика точилку и принялся старательно водить ножом по бруску.
– Не поняла, – выговорила, когда сумела овладеть голосом.
– Ну че не поняла… – Вовка провел пальцем по лезвию ножа, – С дурой-то очень даже хорошо жить.
– Я не об этом.
