– Ну что? – полюбопытствовала Ольга, смотря училкой поверх очков, когда я поставила кружку на стол.
– Это было великолепно, – произнесла я наигранно-драматично и пожала плечиком.
– Ха, – выговорила Люда по-лягушачьи в свою кружку. – Я тоже актриса.
– Госпаади, где ваше болото, актрисы? – поинтересовалась Оля.
Сухая трава в «Портальной арке» горела быстрыми трещащими вспышками. Мы стояли дружным детским полукругом и наслаждались кратковременным чувством победы. Тимур был на голову выше меня и, подскакивая, казался гигантом.
– Ю-ху! – надрывался он.
– Красиво горит, – восхищалась Пупынина – моя соседка и одноклассница. Имя исчезло, растворилось во времени, потому что было очень простым. Простые вещи не помнятся – смешное и нелепое остается с нами навсегда.
Все наперебой говорили о том, как все круто получилось: удалось обмануть продавщицу и купить спички.
– Это мое пламя, – мой голос, голос семилетней девочки, показался чужим и далеким, и очень тихим – расслышала только Пупынина:
– Еще бы! Круто ты умеешь врать!
– Потому что я верю в ложь, – вдруг поняла я.
Перед глазами стояла продавщица, знающая каждого из нас – детей из военного городка – и не планирующая покупаться на детские выдумки.
– Зачем тебе? – спрашивала она, сощурившись.
– Папа звонил из части и сказал, что свет отключат сегодня. А свечки нечем зажигать. Мама и отправила в магазин, пока не стемнело.
Трава слизывалась красным драконьим языком и мгновенно окрашивалась в черный. Словно в траур одевалась. Детский теремок оказался слишком близко, и доски внизу начали дымиться и тлеть. Пупынина предложила дружно плевать, но Тимур отодвинул нас и сказал отвернуться.
Терем остался цел. Только одна из досок, почерневшая снизу, отпечатала мою первую сказочную правду.
Свет отключили на следующий день. Свечек дома не оказалось. Я сидела одна дома на подоконнике, ловя последний ускользающий солнечный луч. В комнате уже тлел полумрак. А луч полз вверх по оконной раме, я цеплялась за него кончиками пальцев, словно за ниточки дергая: «Подожди… я не все сказала».
Около полудня потерялась бабушка. Самое ужасное, что свой «радикуль» с телефоном она оставила к «колидоре». Александр отправился на поиски. Через час привел целую, невредимую и чрезвычайно довольную.
– А я в храме была, – сообщила радостная баба Лида. – Заместо Никодима Аарон служил. Дюже строгий. И так глядел сурово. Разделиться велел: мужчины, сказал, по правую сторону, женщины – по левую. Благодати не было. И даже не брызнул в мою сторону своим веничком. Все на дедов, на дедов. А я с дедом Миколой помирилася. С соседом. Не травил он Мухтарку. Божился даже перед иконою. А вот и радику-уль. – Баба Лида взяла забытую сумку, и когда она медленно топала к кухне, шаркая тапочками, нас медленно сдувало с гостиной, как последние листья с дорожки перед домом.
И когда поднимались, я намеренно отстала от остальных, чтобы оказаться позади Александра. Этого странного человека, которого мне приходится вымученно называть таким близким, таким понятным, благородным именем моего отца. И у меня сорвалось с губ тихое:
– Хан.
И он обернулся! Остановился, смотря на меня сверху вниз своими темными болотными глазами под бледными ресницами, в которых сегодня солнце рыжее сверкало, рассеивая белизну снежную. Лучи солнечные, за которые я цеплялась внутренне. Проблеск света во тьме.
– Почему – «Хан»? – спросила.
– Потому что это мое имя.
– Почему тогда Александр?
– Лида… Львовна придумала. Саша да Саша. Ей так привычнее.
Развернулся и, перешагнув через две ступени, скрылся за своей дверью.
Я подошла к этой двери и стояла некоторое время, стараясь вслушаться в тишину, застывшую там, за тонкой преградой между ним и мною. И занесла руку, чтобы постучать, но рука ослабла, и я опустила ее вниз. Белая дверь с краской, от многослойности нанесения лежащей мелкими пупырышками вдоль стеклянной ручки. Я провела по ним, как по азбуке Брайля. Прислонилась лбом к ее бугристой поверхности, не отрывая руки от двери. Потом отлепилась и отошла на пару шагов, вообразив, как силой мысли распахиваю дверь. Выдумщица…
В нашей комнате приблизилась к окну. Смотрела, как ноябрь из последних сил борется с декабрем, как тонкая полоса света – трещина в серой глыбе неба – проникает в меня и расползается.
В комнате висел яростный химический запах.
– Я сделала аборт. Этим летом, – сообщила официальным тоном Люда, крася ногти на квадратных коротеньких пальцах ног.
– От Славика? – обернулась я.
За этого Славика Люда собиралась в феврале, на каникулах, выйти замуж.
– Да, – безразлично протянула Люда.
– А зачем? Все равно поженитесь.
– Ну как зачем? Я с пузом не собираюсь замуж выходить.
– Славик был против ребенка?
– Нет. Он обрадовался. Сразу принялся имена придумывать.
Люда макнула кисточку и, снова растопырив пальцы, принялась чертить линии.
В какое-то мгновение она подняла глаза и на мой долгий взгляд и молчание сказала:
– Я же говорила: хочу, чтобы все было, как надо. Предложение, свадьба, дети – в такой последовательности.
– И как это вышло?
