Амара смотрит, как Филос снимает тунику, вешает на стул поверх ее одежды, гасит лампу и тоже забирается под одеяло. Тепло его кожи успокаивает. Он обнимает ее и кладет руку ей на живот.
— Думаю, ребенок в кои-то веки заснул, — говорит Амара, зная, что он хочет почувствовать, как ему толкнутся навстречу. — Жаль, что тебя так долго держали на работе.
— Сейчас выборы, а это значит, что Руфус нагружает меня еще сильнее, чем обычно. Так будет не вечно.
Филос работает сутки напролет, а платят ему несчастные гроши. Часы складываются в годы, которые у него просто отнимают.
— Он когда-нибудь спрашивал…
— Нет. Он слишком занят молодой женой. И это хорошо. Чем меньше внимания он уделяет тебе, тем вероятнее, что он оставит нас в покое. — Филос крепче прижимается к ней. — У тебя не было никаких болей, да? Наверное, это произойдет уже очень скоро. Ты
Амара смеется, зная, что этого он и добивается.
— Очень лестно, спасибо. — Она кладет руку поверх его, их пальцы переплетаются. — Повитуха говорит, что уже скоро.
Филос сжимает ее руку, и Амара чувствует его страх, ужас, который, как ей известно, охватывает его при мысли о скорых родах. Ужас, который хорошо знаком и ей.
— Я тут подумала, — говорит она, — может быть, в этом доме, когда мы одни, мы можем называть друг друга настоящими именами.
— Нет. — Он отвечает так резко, что Амара теряется. — Это слишком опасно. А что, если кто-нибудь из нас случайно назовет другого не тем именем? Это будет слишком подозрительно.
— Наверное. — Она ждет в надежде, что он хотя бы спросит ее имя или откроет свое. Но он молчит.
— Ты не хочешь узнать, как отец назвал меня?
— Только если ты хочешь поделиться.
Не самый воодушевляющий ответ. Амара медлит, затем говорит на греческом:
— Меня зовут Тимарета.
При звуках собственного имени, своего настоящего имени, у нее ком встает в горле.
— Тимарета, — тихо повторяет Филос, и ее трогает то, как он старательно пытается правильно выговорить каждый слог. — Честь и добродетель. Это его значение на греческом, да?
— Да. Надежды отца, что имя как-то повлияет на меня, пошли прахом.
— Это неправда. Тимарета звучит прекрасно. Оно лучше тебе подходит, чем Амара.
Он наклоняется и целует ее в щеку.
Амара ждет в надежде, что он скажет ей свое имя. Но он молчит и гладит ее волосы, возможно, надеясь лаской возместить те сведения, которыми не хочет делиться.
— Ты не скажешь мне, как родители назвали тебя? Я бы хотела знать.
— Мне дал имя мой хозяин. Это не одно и то же.
— Но все равно это то имя, которое было у тебя в детстве. Наверное, оно тебе по-своему нравилось. Больше, чем то, которое ты носишь сейчас.
То, которое дал ему Теренций.
Филос перестает гладить ее по волосам.
— Давай оставим эту тему, пожалуйста. Или я должен
— Действительно, как неразумно с моей стороны — спрашивать имя человека, чьего ребенка я ношу, — огрызается Амара, обиженная его отказом. — В этом вопросе ничего ужасного нет.
Она откатывается от него и сворачивается калачиком, обняв живот. Наступает долгая пауза.
— Руфус.
— Ты не можешь
— Нет. Это мое имя. Думаю, вполне очевидно, почему я не мог носить его дальше.
Амара поворачивается к нему, хоть под весом живота ей это дается не так просто:
— Прости.
— Не извиняйся. Ты права: в этом вопросе нет ничего ужасного. Просто на него у меня нет ответа, который бы мог тебя порадовать.
— Я спросила только потому, что знаю, что Филос…
Она не договаривает, не желая еще больше огорчать его и вспоминать человека, который издевался над ним на протяжении стольких лет.
— Теренций давал греческие имена всем своим любимчикам. Думаю, мне стоит радоваться, что именем Эрос нарекли другого мальчика, хотя я и «Филоса» всегда ненавидел, по крайней мере до тех пор, пока не встретил тебя. Теперь мне даже нравится, когда ты называешь меня
Амара целует его, и он проводит большим пальцем по ее щеке:
— Иногда я думаю о том времени, когда наш ребенок подрастет, когда мы больше не сможем быть вместе, как сейчас, потому что даже в этом доме придется притворяться, будто я для тебя никто. И когда это случится, ты все равно сможешь признаваться мне в любви каждый раз, когда будешь произносить мое имя.
Амара обнимает его и благодарит темноту, которая скрывает ее слезы.
Видеть свое отражение в блюде означает прижить от служанки детей.
Если такой сон приснится тому, кто сам раб и не имеет прислуги, то следует считать, что блюдо ему указывает на рабское состояние[19].
