Не плакал и не кричал только одноглазый мандинга Хумбо. За все время плавания не было трудяги более прилежного и усердного, но по прибытии он растолкал всех, занял место на носу первой лодки и первым спрыгнул в завихренный волной песок на линии прибоя. Он брел вперед, глядя перед собой единственным невидящим глазом, споткнулся, упал на колени, нагреб полные руки песка, пересыпал его с ладони на ладонь, словно золото, упал лицом в сероватую пыль, будто мусульманин на молитве.
Замер и пробыл в этой позе так долго, что остальные забеспокоились. Когда кто-то из товарищей потряс его за плечо, жилистое тело мандинги свалилось набок. Он был бездыханен.
Одна за другой подходили шлюпки, все прибывшие собирались вокруг умершего. Хумбо положили навзничь, в волосы набился песок, а на губах замерла улыбка. Он умер счастливым.
Его похоронили выше линии прибоя, там, где сквозь песок и ракушечник пробивалась трава. Тело уложили в сухую комковатую землю – землю, к которой он так стремился все годы неволи, и насыпали сверху курган в два человеческих роста, и увенчали его широким плоским камнем.
– Зря вы поторопились его хоронить, – сказал старый Мэшем.
– Нет, – отвечал стоявший рядом Пепе-конга, – Бунджи – конга! – он по голосу понял, о чем речь. – Я видел много смертей на своем веку и знаю, что это за смерть. У него сердце разорвалось от радости.
Пепе сказал краткую речь над могилой. Он произнес ее по-испански, потому что это был единственный язык, который понимали все.
– Спи с миром, брат. Ты спишь в земле твоих отцов.
Это было все, что он сказал.
Мы выстрелили из четырех стволов. Уж точно ружейный салют не входил ни в один африканский погребальный обряд. Мы отдавали последние почести человеку, который стал – как я это поняла – жертвой родной земле.
Мы вернулись.
День был нескончаемо длинный.
Многие из попутчиков от места высадки уходили каждый в свою сторону. Мы крепко обнялись со старым конгой.
– Прощай, Пепе-Бунджи! – сказала я. – Больше не увидимся.
Я ошибаюсь редко, но тут ошиблась. Разве я могла представить, как и где мы встретимся семь лет спустя? Пепе ушел во главе большой группы людей, двигавшихся на юг – в Конго и в Анголу. В свои пятьдесят с лишним он был еще здоров и крепок, и мог рассчитывать на то, чтобы спокойно встретить старость и смерть у родного порога.
Ах, судьба, какими кругами ты водишь людей!
Остались табором ночевать те, кому было по пути с нами, в глубь суши, – ибо, фульве, хауса и, конечно, йоруба.
Пришли какие-то люди с английской миссии, Мэшемы долго с ними объяснялись. Обоих англичан и нас с мужем пригласили в миссию – чистенькое двухэтажное бунгало на краю поселка из других таких же. Я пошла туда в обуви и европейском платье – я не думала, что мне придется снова их носить.
В миссии мне очень запомнился один из всех – молодой, едва ли лет двадцати пяти, священник по фамилии Клаппертон. Он очень интересовался нашей необычной историей и согласился поставить подпись в качестве свидетеля на нашем договоре с Мэшемами, потому что комиссар усомнился в правомочности Факундо, как моего мужа и к тому же лица с неопределенным подданством, выступать свидетелем при заключении сделки.
Но документ был зарегистрирован по всем правилам – полагаю, взятку Мэшемы дали изрядную. Меня это уже не касалось.
Потом была ночь, и звезды, и ослепительная луна, и пляшущие языки пламени в кострах. Храпели и взбрыкивали на траве кони, измаявшиеся в корабельной тесноте.
Сброшены надоевшие туфли, и цветастый саронг сменил каскады юбок, а бисер и стекло – жемчуга и алмазы.
С рассветом мы уходили на восток.
Скелк прослезился, увидев меня в африканском наряде. Сэр Джонатан наконец отбросил церемонии и перешел со мной на "ты".
Санди стоял около меня, стесняясь взять за руку. Когда я была босиком, а он – на каблуках, я оказывалась меньше его ростом.
– Итак, – сказал он, – теперь ты настоящая Марвеи Тутуолу. Ты будешь королевой в своем народе.
– Зачем? – возразила я. – Я дочь кузнеца, и это не меньше, чем королева. Я то, что я есть и не променяю это ни на какие титулы.
– Ты права, ты всегда права, унгана Марвеи Тутуолу или как бы тебя ни звали. Я рад, что судьба нас свела.
– Да, – отозвалась я, – неизвестно, встретимся ли еще.
– Глупости! – отрезал он. – Конечно, встретимся. Раз мы компаньоны – я прибуду сюда с первой же оказией, когда тебе что-то понадобится, и навещу тебя в твоем городе. Не говори "прощай", потому что я люблю тебя.
Ночь прошла без сна.
Восход солнца мы встретили в пути, на растоптанной в красную пыль дороге, где много лет назад мы с братом, связанные между собой, скользили и падали, не удерживаясь на разъезжавшихся по грязи ногах.
За нами тянулся длинный караван. Кони, перевезенные через океан (несколько кобыл были куплены на Ямайке), несли тяжелые вьюки. Впереди шел старый Дурень. На нем ехали Пипо и Данда, еще недостаточно поправившийся для того, чтобы одолеть тяжелый путь пешком. Но балагурить он мог уже вовсю:
– Ахай, бездельники! Что вы тащите ноги, словно вас гонят рубить тростник?
