Тот день был днем рассказов и расспросов. Дивились на наши рассказы, дивились на нас самих. Недоверчиво трогали желтую кожу Гриманесы две жены Идаха; с изумлением все пялили глаза на Факундо – его голова возвышалась над клубящейся толпой, доходившей лишь до плеч; на Серого, не отдалявшегося от меня больше чем на три шага – ни одна из местных собак не могла с ним равняться; на Филомено – он успел ввязаться в драку с мальчишками, дразнившими его за диковинный выговор, и без страха отлупил какого-то парнишку года на четыре постарше себя, и ходил героем между мелюзги. Но больше всего изумлялись на лошадей, которые в Ибадане стоили куда дороже человека, и на тюки и мешки, которые мы сняли с вьюков и сложили в доме моей матери. Тут-то застилавшая глаза пелена окончательно растаяла, и я поняла, что вернулась в место, где живут люди, что люди могут быть белыми, желтыми, черными, но корысть свойственна всем расам в равной, увы, степени.
Мой брат Аганве, пользуясь непререкаемым правом главы рода, приказал освободить для нас просторную илетеми, – помещение для одной семьи, выходившее крытой галереей на обширный общий двор, а сзади имевший внутренний дворик, примыкавший к стене и отгороженный обмазанным глиной плетнем от таких же соседей – точь-в-точь как патио в кубинских городских кварталах. В этих двориках проходит вся частная жизнь семьи, а больше всего напоминают они пчелиные соты, прилепившиеся к стене, отгораживающей наш обширный двор – агболе – от десятков таких же, составлявших город Ибадан. В этот вечер мы перевели своих драгоценных лошадей, и в этот дом перенесли весь груз и на другой день стали распаковываться.
Помогали Огеденгбе, мой отец, и Тинубу, моя мать. Оба смотрели на меня почтительно, как бы с трудом узнавая – что не совсем пристало отцу главы рода и его единственной жене. Но постепенно освоились, и мать уже спрашивала меня о брате, – куда пропал ее второй, младший сын? Мои сестры давно были отданы замуж в другие роды. Об Иданре я сама не знала ничего с того времени, как покинула его в Лондоне; но Мэшем-старший увозил с собой три письма, из которых одно было адресовано брату. Я дала старику ясные инструкции: найти, выкупить вместе с семьей (если таковая окажется), не считаясь с расходами, и, если он захочет – отправить домой.
Два других письма должны были кружным путем добраться до покинутого нами острова.
Одно – передавало привет дону Федерико Суаресу и было написано тоном даже несколько фривольным:
"Дружище капитан! Пишу с африканского берега, находясь в полсотне миль от родного города. Можешь бросить пустую погоню и вплотную заняться своей карьерой.
Надеюсь, мы будем счастливы все по-своему – как ты, так и мы все.
П.с. Передайте мои приветы донье Белен и ее мужу. 19 ноября 1828 года, Нигерия, Лагос".
Другое имело своим адресом особняк на улице Ангелов в Тринидаде и было написано с осторожностью, чтобы не повредить адресату в случае, если конверт будет вскрыт:
"Драгоценная нинья Марисели!
Мы рады сообщить вам, что добрались до места назначения благополучно, а так же то, что время от времени можем посылать вам сообщения о себе и получать такие же от вас. В наши места еще не ходят почтовые кареты; но мы все будем очень признательны, если вы отправите письмо на лондонский адрес того юноши, что имел честь несколько дней быть вашим гостем. Он по роду занятий имеет много оказий переправить их нам.
Мы хотели бы знать, как ваше здоровье, нинья; а мой сын спрашивает о здоровье своего крестного, а также о том, не случилось ли прибавления в его семействе, и здорова ли бабушка Ирене. Каковы сейчас его обстоятельства? Были бы рады всякой весточке от вас.
Любящее вас – семейство Лопес".
А далее только дата, без указания места отправления. По моим расчетам, письмо никак не могло дойти раньше, чем Марисели следовало родить. А Ма Ирене уверенно говорила, что по всему следует ожидать правнучку.
Но моим старикам до этих писем дела уже не было. Их больше интересовало содержимое тюков. Мы не торопились доставать все сразу, первое, что мы распаковали, было оружие. Отец с особенным любопытством его разглядывал. Вообще, мой старик – ему, по приблизительным подсчетам, перевалило за шестьдесят – был искусный кузнец, но при этом то, что именуется "святая простота". Мать была умней, хитрей, изворотливей. В нее, кажется, пошла я, и точно в нее вышел мой брат Аганве, которого отец поставил вместо себя в боле, хотя эта должность по праву переходила к нему от его брата. Куда было старому разбираться в склоках внутри рода и вне его, хитрить, лукавить, творить то, что у белых называется дипломатией! Таким же простецом был Иданре, но вот Аганве – совсем не то.
