Я знаю, что выкуп за меня должен превосходить выкуп любой другой невесты из рода Тутуола. Правда, я покидала эти стены обычной девочкой и стала тем, что я есть, там, вдали – а чем я стала, ты говорил долго и убедительно. Но мы не возьмем это во внимание, поскольку я осталась дочерью моего отца и дочерью этого дома – омоле.
Мой муж – чужак в нашем роду. Но он из тех мужчин, которые составляют славу любого рода. Он не может жить в доме моих отцов просто как житель – ара-иле, потому что ара-иле может считаться любой раб. Он может заплатить моему отцу и роду такой выкуп, которого никто никогда не платил. Но он должен жить в этом доме в числе его хозяев – ониле, так же как и наш сын.
Глаза у брата загорелись, он хотел опять разразиться речью, но я не дала.
– У тебя шесть жен, брат? Они будут одеты в цветные ткани и увешаны бисерными бусами. Мы рады одарить всю семью – тех, кто нас ждал и встретил с распростертыми объятиями. Но только в нашем городе слишком много огбони, и у каждого помногу жен, и на всех них не напасешься.
Мать пожевала фиолетовыми губами:
– Слишком многие видели богатый караван.
Аганве кивнул. Может, он и был разочарован тем, что не удалось блеснуть красноречием, но он не мог быть не доволен общим поворотом дел.
– Придется сделать хороший подарок боле, от этого никуда не денешься. Но завистникам Тутуола всегда сумеют закрыть рот.
С галереи послышался звон бубенчиков. В сопровождении трех разряженных женщин появился разряженный Идах.
– У тебя несчастливые ноги, брат, – сказала мать. – Мы только что кончили есть.
– Я не голоден, – отвечал Идах. – Но дочь моей сестры, Марвеи, сказала, что без меня сегодня не обойтись, потому что будет решаться важное дело.
Дележ дело непростое, и мать морщилась, глядя, сколько тюков уносят на головах жены Идаха (подумай о себе, дочь моя!), но все же тут были свои люди. Моя мать, в отличие от своих мужа и брата, была весьма скуповата, натерпевшись в молодости, еще до замужества, бедности и пренебрежения. Идах был много моложе ее, и трудная пора не тронула его детства, может, потому он и стал человеком, который никого не боится и всем друг? Даже если бы он не был мне родственником, все равно он был бы мне родным по праву вместе пережитого.
Нам с Факундо устроили свадебную церемонию – с красным порошком, которым полагалось вымазывать лицо, с катанием на носилках, свадебным пиром и раздачей подарков. Пришлось раскошелиться, обменивая на базаре бисерные бусы на мешки со связками каури. Мать поджимала губы и качала головой, когда Гром сыпал этими раковинами на головы сородичей. Но я уповала на Мэшемов, письмо для которых отправила с подвернувшимся караваном через английскую миссию. Письменные принадлежности я захватила с собой, зная, что в лавочку за ними не сбегаешь; а когда с дощечкой, бумагой и пером уселась на галерее, меня стали обходить стороной, думая, что я колдую. Так-то… Потом я уходила писать письма во дворик, подальше от всех.
Факундо дали новое имя. Его окрестили Шанго. Бог-кузнец, хозяин грома и молнии, легендарный предок. Он отзывался на это имя, но оно ему не нравилось.
А Филомено отказался менять имя.
– Я назван в честь великого воина земли за морем, – объяснял он, освоившись с образной речью родни. Он был прав, и желание его уважили.
Нас поженили, когда прошло десять дней от нашего приезда. Стоял как раз сухой сезон – праздное время, время свадеб, танцев, гремящих по вечерам барабанов.
Барабаны рокотали, выговаривая слова, и толпа танцоров на вытоптанной площадке их подхватывала, и десятки босых пяток топали в мелкую пыль. Трудно было устоять против бешеного ритма, и даже Гром, никогда не откликавшийся на голоса бонго Ма Обдулии, выходил в общий круг, возвышаясь над ним ровно на голову… Били барабаны, пищали флейты, мальчики гроздями висели на ветвях дерева огбу, порою сваливаясь на головы танцоров. Я вспомнила детство – я тоже залезла на дерево полюбоваться на праздничную кутерьму. Но только сквозь рокот, выговаривавший отчетливо свежую сплетню: "Куда уходит по вечерам вдовушка Экеама?" мне звучало отчетливо:
Bayla, bayla, negra…
Мы устраивались поудобнее на облюбованной ступеньке лестницы – не слишком высоко и не слишком низко. Праздность хороша для отдыха, но она угнетает, если не от чего отдыхать. Нашей семье, как всем в роду, полагался земельный надел, и со дня на день брат обещал отвести нам участок.
Я вспоминала полузабытые лица и порядки, а Гром знакомился со всем заново.
