Соедините в одном лице жандармерию, совет городских старшин, судей, палачей, духовников и наследников обвиняемых – на что это кажется похоже? Правильно, на инквизицию; со своими отличиями, с поправкой на местный колорит, но – очень похоже! Разница, на мой взгляд не очень существенная, состояла в том, что инквизиция была церковной, а в союз огбони просто входили все наиболее влиятельные лица города. Не так уж редко бывало, что собратья по союзу объединялись против кого-то из своих, и горе обвиненному!
Бороться с ними было невозможно. Проще – убраться подальше с глаз.
Вот мы и убрались и держались тени, живя в своей усадьбе не хуже настоящих помещиков и лишь изредка выбираясь в город. Дел хватало. Подрастала дочка.
Жеребились кобылы, увеличивался наш табун. Факундо был занят с хозяйством. Сын неделями пропадал из дома вместе с Идахом, снова взявшимся за охотничье ремесло.
Филомено исполнилось десять, когда родилась сестренка, но он выглядел старше – рослый и крепкий в отца и совершенно бесстрашный. Как раз такой, каким должен быть мальчик, выросший на взаправдашней войне.
К слову, Идах мог жить припеваючи, ничего не делая. Но он любил охоту, любил ее азарт и, видимо, поэтому так легко втянулся в жизнь симаррона, что она напоминала ему прежнюю, вполне привольную. Никто из моих двоюродных братьев не уродился в отца удалью, и внучатый племянник ему пришелся как раз кстати. "Пусть сыновья сажают ямс; охота – дело лишь того, кому она по душе". А Пипо она напоминала прежнюю войну и несла с собой порою нешуточные опасности. В лесу водились слоны, кабаны-бородавочники, в болотах и сырых зарослях – буйволы, черные как нечистая сила, крокодилы ничуть не меньше тех, что караулили пути на Сапату и, конечно, леопарды. Раньше по нашим местам попадались и львы, но к тому времени о них уже не было слышно. А леопарды гоняли обезьян, заставляя их подниматься на самые высокие деревья, сбивали табун в пугливую кучу, державшуюся подальше от кустарников и пальметто, убивали коз, а случалось, уносили зазевавшихся или ушедших слишком далеко от жилья детей. А наша троица – Идах, Пипо и Серый – дважды выходили выслеживать убийцу и возвращались с тяжелой шкурой на плечах.
Старшие жены Идаха, происходившие из старинного торгового рода Идеммили, имели на базаре постоянное место, у которого всегда толпился народ. В городе не хватало мяса, стоило оно дорого, и рядом дичью да еще курами и козами продавали ящериц и мышей – пищу бедняков. Обе жены встречали мальчика в городском доме, как почтенного гостя, и чаша эму подавалась ему с поклоном, как взрослому. Это неизменно бесило Аганве, но он помалкивал – умница мой братец был. Он, правда, неизменно поддразнивал племянника вопросом:
– Ты храбрый охотник и воин, ты самостоятельный человек – так отчего же ты не женишься?
– На что сынок отвечал ему одним из присловьев Данды (к вящему восторгу обоих дедов):
– Кто с открытыми глазами согласится осыпать себя горящими угольями?
Но однажды он ответил дяде так:
– Я не хочу, чтобы за мою жену платил отец. Я сам куплю себе женщину, когда наберу каури.
Шуточки Аганве стали солонее:
– Ну, на какую женщину у тебя хватит каури? Хромую, слепую или такую, как ты?
– Хромую или слепую мне не надо, дядя, – отвечал Филомено, – но такая, как я, стоит недешево.
Аганве поперхнулся под обидный смех отца. Но промолчал – а что ему оставалось?
Филомено подружился с моим отцом Огеденгбе, хотя к кузнечному делу не имел никакого интереса. Разве что ковка наконечников для стрел и копий занимала его слегка, но удержать сорванца в кузне надолго было невозможно. В городе бывать подолгу он тоже не любил и вскоре удирал обратно в они, всегда на неизменном старом вороном и с неизменным Серым у стремени.
Вот Серый – тот тоже с трудом переносил город. У него поседела морда, но хватка была все та же, хотя после ранения у него от быстрого бега или напряженной охоты сипело в груди. Все равно он держался, словно был брат черту и кум королю и не имел соперников в собачьих драках. Охоту он любил со страстью дикого зверя – каким, по сути, и был.
Диким чем-то веяло и от другого сына, возвращавшегося из леса или саванны – разгоряченный, взволнованный, и каждый раз вспоминала, как такой же жаркий, со стучащим сердцем, возвращался он ко мне из Санта-Клары, помогая освободить отца.
Ушибы, царапины, раны все были ему нипочем. Факундо качал головой:
– Ты была права, что не оставляла его сидеть в паленке. Он закален, как настоящий мужчина. Только вот грамоте ты его учила зря. Она ему теперь пустой груз, как и нам с тобой.
Так, более или менее мирно, прошли что-то года полтора или больше… В Африке, где никто никуда никогда не торопится, время отсчитывается весьма приблизительно – сухой сезон, дождливый сезон, никакой тебе суеты месяцев, дней недели, чисел и часов. Мы вели календарь на манер Робинзона, но он был неточен. Мы приехали в начале сухого сезона. А в середине следующего сезона дождей – да, прошло побольше полутора лет, – поздним вечером поднял на ноги посыльный от брата:
