С какого-то времени мы с отцом начали замечать, что он, сделав посудину из самой большой высушенной тыквы, какая нашлась в доме, складывает туда каури, полученные за убитую дичь. Дела его шли удачно, Идах компаньона не обижал, и калебас мало-помалу наполнялся. А когда связки отливающих перламутром раковин дошли до краев посудины, мой брат и мой отец стали сообщать, что неоднократно замечали нашего парня на площади, где торгуют невольниками, что он приценивается к молодым девчонкам.
Это нас изумило. Женихаться ему было все же рановато. Факундо говорил: "Нет, я не был таким скороспелкой". "Ты свое потом наверстал", отвечала я. "Но начал-то на пару лет позже… шустер, прохвост!" Мне что-то тоже не верилось в такую скороспелость, но, обсудив все хорошенько, мы решили парня не трогать.
Он был человек самостоятельный и проводил больше времени с Идахом и его семьей, чем с нами. То, что дети, взрослея, отдаляются от родителей, мы знали; а Филомено рано повзрослел и был сам себе голова. Он по-прежнему ездил на поседевшем от старости Дурне, у левой ноги коня труси Серый, с поседевшей мордой старый пес, за спиной – лук и стрелы, у широкого кожаного пояса – мачете. В таком виде он появлялся в городе. На базаре его знали лучше, чем нас. Он мелькал там гораздо чаще, чем мы, появляясь на видном месте под деревьями, где всегда сидела какая-нибудь из жен Идаха, с товаром, и выгружала из седельных мешков то плетенку с яйцами ткачиков, то корзину черных сонь, то черепах, гремящих панцирями, то связки подстреленных птиц. Его приветствовали дружелюбно, потому что он, как всякий уверенный в себе человек, отличался спокойным дружелюбием.
Ребенок? Черта с два: это маленький джентльмен, который имел в руках хорошее ремесло и без нас мог вполне обойтись… хотя конечно, мы были большими друзьями и очень любили друг друга. Что, прикажете такому читать мораль о том, что положено и что не положено? Бросьте, напирать на родительскую власть – пустое занятие. Так что мы помалкивали… пока он однажды не вернулся из города, везя на крупе коня свое приобретение.
Она была одета в цветастый креп из наших запасов, – значит, он переодел ее в городе, в нашем илетеми, и на нее глазел весь род. Ну, и мы полюбовались – стоило посмотреть хотя бы на то, с каким важным видом наш проказник соскочил с седла и помог спуститься девушке – он лопался от гордости и при этом был серьезен, как гробовщик. А до чего ловко он снял девчонку с конского крупа – Факундо был готов взвыть от восторга, но сдержался – только в глазах плясали черти.
Девушка оказалась лет шестнадцати, ростом вровень со мной (почти на голову выше самого Филомено) и очень красивая. Мягкий овал лица, большие широко расставленные глаза, курносый, а не приплюснутый нос, пухлые розоватые губы и бархатистая кожа цвета густого кофе со сливками. На лице и руках – ни одной линии татуировки, значит, она эру – рожденная в рабстве. Но, видно, не из тех, что скребут котлы, хотя поглядывала на нас с любопытством и испугом.
– Ее зовут Нжеле, отец. Я построю ей хижину на женской половине. Нужно, чтобы кто-то коптил дичь, которую я добываю.
– Хорошее дело, – отвечал тот. – Мясо быстро портится в жару, а ты порой приносишь целую антилопу или крокодила… Ей построят хижину и отдельную коптильню, и думаю, без дела сидеть Нжеле не будет.
А когда сын увел девчонку внутрь двора, Гром с ошеломленным видом повернулся ко мне.
– Ведь она похожа на тебя, какой ты была лет пятнадцать назад – и лицо, и фигура, и походка! Только у тебя черт под юбкой сидел – там он и остался; а у этой, похоже, и не ночевал. Конечно, – заключил он философски, – для копчения дичи могла сойти любая старушенция, но если Пипо потребовалась для этого красота в самом соку, – развел руками – что тут делать?
Я выведала подробности у брата – Аганве, конечно, все знал. Нжеле была из дома правителя города – служанка одной из жен, не угодила чем-то госпоже и была продана. На продаже был устроен, по-нашему говоря, аукцион, и Пипо, перебив солидных покупателей, выложил все свои каури и две нитки позолоченных стеклянных бус. Бусы-то и решили дело. Потом он ее привел в агболе, чтобы переодеть – и весь агболе гудел до вечера. Ночевать он там не стал, вернулся в они в тот же вечер похвастать покупкой.
– Я ему ничего не сказал, – ухмыльнулся Аганве. – У него на языке не слова, а перец. Он как, сам уже с ней справляется или просит отца помочь?
Похоже, это занимало всех до единого в агболе. Но мне пришлось разочаровать брата, так же как и остальных. Нжеле трудилась как пчелка днем, однако ночью ее никто не беспокоил.
– Ай, – сокрушался Аганве, блестя глазками, – этот плод перезреет, пока твой мальчишка сумеет раскрыть на него рот!
Подобных шуточек было множество, но Пипо пропускал все мимо ушей.
Стоял сухой сезон, и в илетеми постоянно был наготове гонец, чтобы оповестить нас о приезде Мэшемов. И они приехали – выйдя из лондонской гавани в конце января, прямо в пекло между тропиками, когда в полдень топчешь собственную тень.
