Больше полутора лет прошло после предыдущего визита, и это время было благоприятным и для нас, и для них.
– Похоже, госпожа Йемоо любит и нас и вас, – проговорил важно Мэшем-старший, берясь за саквояж с документами. – Я вот думаю, не пора ли переименовать фирму?
"Мэшем и Тутуола" – как звучит?
Мне это было все равно. Важнее, что за время, прошедшее со времени последнего визита, капиталы фирмы почти удвоились. Причем доля Тутуолу относительно доли Мэшемов увеличилась еще больше, так как старик должен был обеспечить приданое трех дочерей – разорение, истинное разорение! Но абсолютная величина капитала Мэшемов настолько возросла, что старик мне простил то, что Санди не сделал предложение ни одной из кузин. Впрочем, не совсем так: та, что с детства считалась его нареченной, соблазнила купеческим приданым бездельного отпрыска титулованной фамилии. Отец был в отчаянии, что капитал уходит из семьи, но ничего не мог поделать.
Факундо при посредстве Санди вникал в торговые дела. Он сам был купец, хотя занимался только лошадьми. Но кто умеет купить и продать, не растеряется с любым товаром и сумеет сосчитать прибыль. Правда, с такими суммами дел ему иметь не приходилось. К тому же надо было понять разницу между песо и фунтом или гинеей.
Но познаний в арифметике хватило, и, закончив подсчеты столбцом, Гром присвистнул:
– Сеньор Лопес в жизни столько не получал с конного завода.
Мы оказались куда богаче своих прежних хозяев. Я прямо кожей почувствовала – у мужа снова в пятках свербит. Но рядом был сын, а сыну нравилось в Африке.
А сын сидел, забавляя двухлетнюю сестру, помалкивал, выждал паузу в разговоре и вдруг обратился к младшему из гостей:
– Санди, я хочу с тобой поговорить. Только без обид, потому что мы мужчины и друзья.
Кто не насторожится при таком начале?
– Я знаю, что хотел бы получить себе мою мать. Но это у тебя не выйдет.
Санди запунцовел от бешенства, но выслушал дальше:
– Я не вижу причины, по которой ты не можешь жениться на моей сестре, когда она вырастет. Правда, до этого долго ждать. А чтобы ты подождал и не соскучился, у меня есть для тебя подарок.
Он хлопнул в ладоши, и вошла Нжеле. Да, это была Нжеле, но мы все раскрыли рты, потому что Нжеле была в европейском платье – том самом роскошном шелковом платье, что я носила на корабле. Она в самом деле удивительно походила на меня, казалось, это я сама стою на затененной галерее, только вдвое моложе…
Оказывается, вот для чего он выискивал и приберегал девчонку! А как он умудрился ее одеть, до сих пор для меня загадка. Во всем Ибадане тогда не было человека, умевшего одевать европейское платье.
Пока мы глазели на это чудо, Санди, заикаясь, вымолвил:
– Что же я буду с ней делать?
Я не скажу того единственного слова, которое произнес мой сын. Он сам покатывался со смеху с нами вместе.
А вечером, когда все улеглись, мы перечитывали письмо от Каники. У кума все было по-прежнему!
– Поразительно! – сказал Гром. – Убей меня бог за такие слова, но я удивляюсь, как он жив до сих пор. Я бы отдал все эти деньги, которых мы все равно в глаза не видим, чтобы, как раньше, покуривать с ним у нашей хижины на Аримао… от которой сейчас столбов не осталось. Да было это или не было – Гавана, Матансас, Санта-Клара, конные базары, звонкая монета, мулатки в платьях в сборку, с корзинами на головах, разговоры с покупателями – кто кого околпачит? Даже не верится, что все это было.
– Да, – в тон ему отвечала я, – и плеть, и колодки, и тюрьма в Санта-Кларе, и обалдуй сеньор Лопес, и война со всеми белыми, что встретятся по дороге…
Неужели тебе опять захотелось убивать?
Он повернулся ко мне и глядел с такой тоской, что сердце сжалось:
– Пропади все пропадом! Там нам нет места, а тут – воля твоя – мне тошно. Все не так: и солнце не солнце, и дождь не дождь, и зверье какое-то непонятное, дороги не те, что у нас, и базары на базары не похожи, и деньги не деньги, и бабы дуры, и негры все до единого босаль, а я – креол! Тебе не надо объяснять, ты сама такая. Если бы не дети… Ну ладно, если лет через пятнадцать все перевернется вверх тормашками и Санди женится на Мари-Лус. Но все на свете, милая, стоит на ногах, и скорее девчонка попадет в гарем из десяти жен, и муж к ней, как тут водится, годами заглядывать не будет. А сын? Пойдет в солдаты, дослужится до начальника армии? А потом сменится правитель, и что после этого будет, известно одному сатане, тут свои живьем съедят при удобном случае! Или лазить по болотам за крокодилами всю жизнь, завести кучу жен, чтобы торговали на базаре едой?
– А чего бы тебе хотелось, Гром?
Он вздохнул:
