– В Гаване в Батальоне Верных Негров он мог бы дослужиться до капитана – заметь, до того же самого звания, что Федерико Суарес. Или занимался бы торговлей, как многие по нашим местам, или завел бы мастерскую… Да что – с нашими деньгами можно делать что угодно. Мы бы жили в одном доме – помнишь, сколько мы говорили про дом, где солнце сквозь щели падает на каменный пол? У него была бы жена, разбитная бабенка, и ватага детей, а дочку отдали бы замуж за… неважно, можно выбрать, потому что в Гаване ей найдется пять тысяч женихов, не меньше. Цветные в Гаване – это город в городе, и там – собрания в кабильдо, трубки с табаком, обсуждение дел со степенными людьми, и танцы под оркестр, и вечеринки по домам, и шушуканье по углам парней с девчонками, там… там пахнет по-другому, там дышится по-другому, ах! Разве не об этом мы говорили с тобой, кажется, полжизни назад? Помнишь, в угловой комнате конюшни? Или этого тоже не было?
– Как раз полжизни назад это и было. Мне было шестнадцать, а сейчас – тридцать два. Все было, и я хотела с тобой вместе того, о чем ты говоришь. У нас не получилось – кто тут виноват?
Он взял меня за руку.
– Конечно, не ты, моя унгана. Я не хуже тебя знаю, что нам в Гавану путь закрыт.
Судьба! … Между прочим, Мэшем-старший заинтересовался предложением Пипо выдать Санди за мою дочку. Конечно, он имел в дальнейших видах финансовые последствия такого брака. Но я отговорилась младенчеством невесты, – "разве я могу решить без нее ее судьбу?" Да и сам Санди принял это жениховство, как милую шутку.
Погостив несколько дней, Мэшемы уехали. Они торопились попасть к побережью до начала дождей, превращавших дороги в красное непролазное месиво.
Встретиться мы договорились зимой 33-го – 34-го годов. Такие визиты требовали времени и денег… хотя у компании было теперь четыре судна, а пятое Мэшемы сторговали перед отъездом. Оно стояло в лондонском доке на ремонте, и после его завершения должно было ходить в Африку за грузом тропических плодов. Это была маленькая быстроходная шхуна, которую сэр Джонатан не баз намека предложил назвать "Мари-Лус"… Помимо всего прочего, это означало, что еще могут передаваться письменные сообщения, так как капитана шхуны обяжут при рейсе в любую точку южнее Лагоса непременно заходить в этот порт, чтобы узнать, нет ли какой корреспонденции от совладельцев компании.
И распрощались – предполагалось, что на два года.
Мы снова остались в Африке одни на много месяцев… Поначалу это были спокойные месяцы. Спокойствие оказалось затишьем перед бурей.
Несчастья начались со смерти Дурня. Старому вороному было, пожалуй, под тридцать – для лошади целый век, и весь этот век он верой и правдой служил одному хозяину. Факундо холил его и берег, не бросал нигде и даже взял с собою за океан.
Тут ему жизнь пошла легче и спокойнее: покой, уход, компания резвых кобыл на пастбище. Седлал его только Филомено для поездок в город, и то изредка. Морда коня поседела, зубы пожелтели и стерлись, – видно было, что вороной стар, хоть и бодрится.
Но вот однажды – это было в июне, в дождливую пору – Дурня не досчитались в конюшне вечером. Сразу же собрались на поиски, – Филомено, Факундо, я и Серый, но долго искать не пришлось. В красных закатных лучах видно было, как сужает круги, спускаясь, стервятник, и со всех сторон летят к нему товарищи-трупоеды, садясь около не успевшей окоченеть конской туши.
Ах, это надо было слышать, как взвыл диким голосом убеленный сединами старый пес, как плакали двое мужчин, молодой и зрелый, уткнувшись лицом в похолодевшую конскую гриву… На волокуше подтащили мы останки поближе к дому и принялись рыть могилу – огромную, глубокую. Тело друга не годилось оставлять на растерзание. Для нас он был такой же человек, как мы сами.
С этих пор поселилась в доме какая-то тяжелая задумчивость – предвестник грядущих потрясений.
Потом последовала еще одна потеря.
Умерла Мбе, черепашка-Мбе, – так переводилось ее имя с языка ибо. Она умерла родами, промучившись двое суток, и так и не смогла дать жизнь ребенку.
Отцом ребенка был Гром. Он навещал девчонку в ее хижине в дальнем углу двора, и кроме этой там стояло еще с десяток таких же маленьких островерхих хижин, и в каждой жило по девчонке, присланной из города со строгим наказом от Аганве: служить как богу!
Спрашивали меня потом сорок тысяч раз, не меньше, как я такое терпела. Тут вообще разговор не о том. Что я терпеть-то должна была? Муки ревности? Так ведь не было их, этих мук. Вот, например, никогда не водились на мне вши и блохи.
Никогда они меня не грызли, хотя других рядом со мной ели поедом. Говорят, я слишком здоровая была, чтоб эта мелкая дрянь могла бы ко мне подступиться.
