– Похож, – сказала я, – очень похож. У тебя на запястьях – две линии из точек, по шестнадцать в каждой, и такие же на лодыжках. За левым ухом татуировка в виде крошечного молота и на шее сзади, под волосам, родинка. Так?
Он улыбаться перестал.
– Так, все так. Ну и на кого же я похож?
Я не задумывалась с ответом.
– Блондин, как твой отец. Но только папочка у тебя был хлипкий, плюнь – перешибешь. Ты пошел в дядю по матери, – лицо, фигура, походка, все манеры.
– И кто же этот дядюшка, на кого я похож?
– Эдан Митчелл, кучер богатого лондонского купца, он недавно перебрался из Англии на Ямайку. Он мальчиком был молотобойцем в кузне своего отца и мог отбиться один от пятерых балбесов.
– Неплохое родство, – отвечал юноша с задумчивой усмешкой. – Я бы предпочел в дядюшки самого купца, а еще лучше лорда, но уж если кучер – согласен, пусть будет кучер. Рассказывай дальше, женщина. Кого ты еще знаешь из моей родни?
– Могу назвать тебе имя твоего отца. Может статься, ты с ним знаком, а если и нет – его имя наверняка тебе известно.
– Ну? – и нахмурился, сведя брови тем же движением, как это делал всегда его дед, мой отец.
– Фернандо Лопес Гусман, он женат на двоюродной сестре твоего хозяина. -…ньо! – только и сказал парень, сжав кулаки. – Ты это точно знаешь?
– С осени тысяча восемьсот шестнадцатого по февраль тысяча восемьсот девятнадцатого я жила в его усадьбе "Санта-Анхелика" в качестве горничной доньи Белен. Мое имя – Кассандра Митчелл де Лопес, сынок. Может быть, оно тебе тоже известно.
Он не сразу понял. Потом раскрыл в изумлении рот, охнул и побледнел сквозь загар.
– Ты хочешь сказать, что ты… ты моя мать? Ты, черная, моя мать?
Конечно, он не захотел в это поверить.
– Как ты можешь это доказать?
– Сотней способов. Спроси Евлалию, – мы знакомы с тех пор, как твой отец проиграл меня дону Федерико в карты, и я когда-то, хоть и недолго совсем, жила в этом доме. Если есть охота, спроси самого дона Федерико, – он много чего мог бы рассказать. А всего вернее расспросить донью Белен… они по-прежнему друзья с капитаном? Или съездить в Санта-Анхелику и потолковать со старыми слугами.
Приврут, конечно, – я знаю негров, но расскажут про белого ребенка горничной, про донью Умилиаду и много что еще.
Тут у парня подкосились ноги и он сел на скамью. Я села рядом и, взяв его руку в свою, – большая, тяжелая рука, кулачище молотобойца, – расстегнула манжету, подняла рукав и обнажила узор татуировки. А потом сняла с руки браслет – мой узор был таким же точно.
– Анха, – сказал он с каким-то странным недоумением в голосе, – значит, я мулат. Я слыхал, что бывают такие белые. Ну и что ты собираешься теперь делать?
Вообще, откуда ты взялась, и как тут оказалась, и кто ты есть?
– Хороший вопрос, сынок. Кто я такая – рассказывать долго и трудно. Такая мать, как я, не подарочек. И мне хотелось бы, чтобы ты ни словом не обмолвился капитану о том, что меня видел. Я в Гаване, чтобы разыскать тебя. Что собираюсь с этим делать? Ничего. Оставайся белым, мой мальчик. Это удобнее, чем быть цветным. Евлалия не проговорится, а больше о нашем родстве никто из посторонних не знает. Договорились?
Энрике ответил не сразу, почесывая в вихрах:
– Послушай… А кто был здоровенный черный малый, который возил меня на черной лошади?
Я удивленно уставилась на него. Цепка младенческая память! Я сказала, что это был его отчим, и что у него еще есть брат, и маленькая сестра, – и даже если ты не знаешь, что делать с такой родней, просто посмотри на нас хорошенько. Мы всякие виды видывали и можем помочь при случае, если тебе вдруг придется плохо, сынок.
Сынок сидел, обхватив руками голову, и вид у него был такой, словно парень вот-вот заплачет.
– Помощь, какая от вас помощь, господи, боже мой! Я люблю девушку из хорошей семьи. Я на что-то рассчитывал, – я молод, упорен, что-то знаю, хоть сирота и бедняк. А теперь оказывается, что я мулат, и рассчитывать мне совершенно не на что. Я ведь не сумею от нее ничего скрыть. А когда она узнает, она выставит меня за дверь.
– Неправда! – раздался вдруг голосок, от которого мы оба вздрогнули. Энрике вскочил, покрытый пунцовыми пятнами. А я обернулась назад, догадавшись, кто продирался сквозь стриженые живой изгороди, оставляя на колючках голубые батистовые лоскуты.
– Сили, что ты делаешь здесь? – спросил сын упавшим голосом.
– Хотела узнать, что делаешь здесь ты. Горничная сказала, что ты сломя голову побежал с сад, вместо того, чтоб ждать меня там, где договорились.
Ей не было еще пятнадцати, хрупкой смуглой девочке с черными прямыми волосами, черными глазами и ярко-красными губами чистокровной испанки.
– Я знаю, что подслушивать плохо, но я слышала все или почти все.
– Ничего, нинья, – сказала я. – Подслушивать плохо лишь для того, кто разинул рот и дал себя подслушать. Сама виновата, дура старая.
Девочка вдруг смутилась еще сильнее и покраснела. Опустила глаза вниз, потом подняла их, посмотрела на меня, на сына и вдруг на удивление решительно сказала:
