Стали допрашивать мальчиков по очереди, но они давали такие разноречивые и сбивчивые ответы, что ничего нельзя было понять. Один говорил про ветер, другой про индейцев и так далее. И директор, и оба воспитателя догадались, что всё это мальчики выдумали, что тут кроется какая-то шалость. Но куда именно делось платье мальчиков, они так и не добились.
Тогда директор со своими помощниками стали держать совет, как проучить шалунов, а пока решили одеть всех в старые, грубого холста, простые картузы.
Но рыцари не унывали. Правда, холщёвые картузы были очень некрасивы и неудобны, но сердца шалунов были полны счастьем. На ночном столике Карла Карловича лежал конверт; в конверте – записка и деньги, ровно три рубля сорок копеек, полученные от старьёвщика. В записке изменённым до неузнаваемости почерком Витика было выведено по-немецки: «Пожалуйста, купите себе новый парик. Эти деньги вам принёс орёл с неба».
– Рыцари, слушайте! Я придумал славную штучку. Сегодня воскресенье, и можно позабавиться вволю. Я выдумал нечто ужасно смешное!
И Витик Зон, сказав всё это, с грохотом плюхнулся на стул, где в ожидании самовара сидели за чайным столом остальные рыцари во главе с Алеком.
– Что ты придумал, Витик? Что? – так и посыпались на него вопросы со всех сторон.
Даже «царь» не утерпел и полюбопытствовал, как самый обыкновенный смертный:
– Что ты опять придумал, Витик?
– Имейте терпение. Сейчас скажу. Я очень устал! Ах, ужасно! – ответил с неистовым хохотом шалун. – У меня был сегодня урок…
– Как урок? В воскресенье? Что ты такое мелешь, Витик?
– Ах, какие вы все глупые!.. Извините, Алек, это замечание вас не касается! – самым серьёзным образом обратился он в сторону Алека Хорвадзе и поклонился ему так низко, что ударился головой о стол, разлил сливочник на чистую скатерть и залил сливками сухарницу со сладкими воскресными крендельками.
– Извини, мой лоб, что я тебя ударил! – обратился он к самому себе под хохот товарищей и тут же прибавил, обращаясь ко всем остальным: – Слушайте все: вы знаете, что Кар-Кар по-русски ни бе ни ме, то есть ровно ничего не знает, ничего не понимает. Но вот ему вздумалось обрадовать и потешить Макаку и заговорить с ним по-русски. Он обратился ко мне, чтоб я ему сказал, как надо говорить: «С добрым утром», «Как вы спали?», «Дай вам Бог всего хорошего». Тут я решил устроить ему «штучку» и сказал, что по-русски не говорят «С добрым утром», а говорят «Принесите нам самовар» и что вместо «Как вы спали?» надо говорить…
– Как? Как? – заволновались мальчики.
– Тсс! Кар-Кар идёт! – предупредил Витик.
Всё разом стихло. Мальчики поднялись со своих мест и отвесили молчаливый поклон немцу. Один Витик сказал за всех:
– Guten Morgen [17], Карл Карлович!
Немец кивнул и улыбнулся. Он был в очень хорошем настроении духа, хотя на голове его по-прежнему сидел злополучный парик с дыркой, так как Кар-Кар не захотел воспользоваться деньгами, «принесёнными орлом с неба». Деньги эти по-прежнему лежали нетронутыми на столе Карла Карловича. Но погода снова установилась хорошая, тёплая, и лысина немца под рваным париком не чувствовала холода. Кар-Кар кивал, улыбался, по своему обыкновению, сидя между мальчиками, и терпеливо ожидал, когда Авдотья принесёт самовар. Даже пролитый сливочник и подмокшие крендели не могли особенно испортить его светлого настроения.
– Ай-ай! – произнёс он только и показал на пятно толстым пухлым пальцем.
Он хотел ещё что-то сказать, но не успел. Вошёл директор.
Александр Васильевич тоже был в отличном расположении духа. Через три дня должен был праздноваться день рождения его любимицы Жени, и добрый дядя решил позабавить свою проказницу на славу. А когда являлась возможность позабавить Женю, Александр Васильевич расцветал как тюльпан. Его заросшее волосами лицо сияло, глаза блестели довольством.
Он кивнул пансионерам, улыбнулся им и весело крикнул:
– Здорово, мальчики!
И, всё ещё продолжая сиять, с протянутой рукой пошёл навстречу Карлу Карловичу.
Карл Карлович вскочил со своего места и поспешил в свою очередь приветствовать директора. Оба сияли и улыбались при этом. Наконец они остановились посреди комнаты друг перед другом. Кар-Кар прижал левую руку к сердцу, шаркнул толстой, неуклюжей ножкой и, пожимая правой рукой протянутую руку Макарова, проговорил, как только мог вкрадчиво и умильно:
– Принесите нам самофар!
– Что-о-о?!
Всякое сияние разом исчезло с лица Александра Васильевича. Он даже подпрыгнул на месте, и лицо у него побелело так, точно кто-то по ошибке мазнул его мелом.
Кое-кто из пансионеров фыркнул в кулак. Другие сидели с разинутыми ртами и предвкушали нечто очень интересное, что должно было случиться сию минуту.
Кар-Кар, ничего не подозревая, ещё крепче сжал руку директора и, тряся её так сильно, как только мог, произнёс, задыхаясь от восторга, вторую фразу:
– Фам гофорят! Слюшаться!
Александр Васильевич подскочил на этот раз как мячик и с силой вырвал руку из ладони Вейса. Теперь его лоб, нос и части щёк, не покрытые бородой, сделались красными как свёкла.
