– Я самый скверный мальчишка на свете… Я дурной… Я обидел Макаку… Кар-Кара… Обоих… Всех… Я гадкий, но я не злой… Я и дома дурного ничего не делал никогда… А только шалил… И всё выходило дурно… Когда мамочка отправляла меня сюда, она говорила: «Витик, если ты напроказишь там и тебя исключат из пансиона, это меня убьёт… Помни, Витик!..» А я-то… я… Мамочка такая слабенькая, худенькая!.. Она не вынесет!.. Когда я… я…
Слёзы градом лились из глаз Витика. Он весь дрожал.
В ту же минуту дверь столовой распахнулась, и директор в сопровождении Жирафа и Кар-Кара появился на пороге.
– Кто виновник?
В столовой сразу наступила полная тишина. Прошла минута, а быть может, и десять, потому что время тянулось для двадцати проказников мучительно долго…
И вот господин Макаров позвал глухим суровым голосом:
– Виктор Зон!
Витик вышел, пошатываясь, на середину столовой. Лицо его было бледно как смерть, сам он заметно дрожал.
– Виктор Зон! – снова произнёс Александр Васильевич. – Я больше не могу держать тебя в пансионе. Ты портишь остальных мальчиков. Есть шутки добрые и есть злые. Насмехаться над начальством и воспитателем – это очень злая шутка, и простить её никак нельзя. Собирай свои пожитки, Зон, и пиши матери, чтобы она приехала за тобой…
– О, о! – прорыдал Витик. – Простите меня, моя мама умрёт от стыда и горя… Простите меня, Александр Васильевич!
– Я прощу тебя только в том случае, если тот, кто научил тебя этой злой шутке, назовёт себя, – ответил директор.
– Мальчики! Слушайте! – обратился он ко всем остальным пансионерам. – Если сейчас кто-нибудь из вас скажет мне, что он научил Витика так зло подшутить над нами, я оставлю Витика в пансионе и только примерно накажу его. Но того, кто придумал всё это, накажу ещё строже.
И Александр Васильевич снова умолк, ожидая, что будет.
Ждать пришлось очень недолго. Какая-то суматоха произошла в толпе мальчиков, и, расталкивая их ряды, откуда-то сзади протиснулся Котя. Его чёрные глаза горели. Горели золотом и белокурые волосы в лучах августовского солнца.
– Дяденька! А дяденька! – послышался звонкий голос новенького пансионера. – Ты… того… не моги Витьку гнать… Это я сорудовал… Право слово, я! Вели меня выдрать покрепче, а Витьку не тронь! Пожалуйста, дяденька, не тронь Витьку…
Котя проговорил всё это с большим увлечением, размахивая руками перед самым носом изумлённого директора. От волнения он совсем позабыл, как надо говорить с «начальствующими лицами».
Александр Васильевич пришёл в ужас.
– Как ты смеешь так разговаривать? Разве так тебя учили? – накинулся он на Котю. – Какой я тебя дяденька?.. Изволь говорить по-людски… Да не маши руками… Не маши, тебе говорят!..
Потом, когда Котя вытянул руки по швам, как его научили за эти три недели, Александр Васильевич окинул его долгим пристальным взором и строго спросил:
– Ты научил Виктора проделать эту штуку?
– Я, Ляксандра Васильич, – покорно ответил Котя.
– Не Ляксандра, а Александр Васильевич, – поправил его строго директор. – Ты будешь примерно наказан! – ещё строже заключил он.
– Ладно! – невозмутимо произнёс Котя, и его красивое личико не дрогнуло ни одним мускулом.
– Не смей отвечать мне! – рассердился директор.
– Ладно! – уже совсем радостно проговорил Котя, очень довольный тем, что ему удалось спасти приятеля и принять его вину на себя.
– Молчать! – топнул ногой директор, который был так же вспыльчив, как и добр.
– Ладно! – с полной готовностью исполнить всё произнёс покорно Котя и весело закивал головой.
– Ступай в спальню и сиди там, пока я не решу, как тебя наказать, – заключил директор и, сильно хлопнув дверью, вышел из класса.
За ним поспешили Жираф с Кар-Каром, упрашивая директора не беспокоить себя и не расстраивать своего здоровья из-за проказ двух «негодных мальчишек».
Лишь только все трое исчезли за дверью, как рыцари подняли невообразимый шум. Товарищи окружили Котю, хлопали его по плечу, пожимали ему руки и гладили по голове. Витик бросился в его объятия и покрыл его лицо градом поцелуев.
– Спасибо, Котя! Молодец, Котя! Герой, Котя! – слышалось отовсюду.
Только Гога и Никс стояли в стороне, насмешливо улыбались и делали свои замечания.
– Хорош герой! Велика важность получить порцию розог!.. – произнёс Гога, подёргивая плечиками…
– Ну, разумеется! – картавил графчик. – Его ведь в деревне небось каждый день драли!..
В другой раз мальчики не поленились бы устроить хорошую трёпку двум нелюбимым пансионерам, но сегодня им было не до того: все они были поражены геройством маленького Коти. Этот славный, великодушный и смелый мальчуган, принявший на себя чужую вину, окончательно всех покорил. Если его полюбили с первого же дня появления в пансионе, то теперь он завоевал уже полную и всеобщую любовь.
Только двое не разделяли этой общей к нему любви: Никс и Гога. Графчик Никс был гордый, чванливый мальчик. Его отдали сюда исключительно для того, чтобы в пансионе он мог потерять своё заносчивое тщеславие и чрезмерную гордость.
