Искали Нику всюду. Искала мама, няня, искали дворники, полиция, искали, прочитав объявление Екатерины Александровны в газете, чужие добрые люди. Искали и не нашли. А на следующее утро, после того как это объявление было напечатано в газете, один из дворников, проплутав всю ночь, нашёл на берегу реки зацепившуюся за дерево старенькую Никину фуражку и принёс её Екатерине Александровне.
Екатерина Александровна тотчас признала фуражку своего сына. На ней был вышит красным шёлком маленький флаг – для отличия от Жоржиной фуражки, на которой флаг был голубенький. Едва только заикнулся дворник о том, где нашёл фуражку, как Екатерина Александровна, вскрикнув, без чувств упала на руки подоспевших няни и Фроськи…
Её долго отливали водой, поили лекарством, давали нюхать спирт, всеми средствами стараясь привести в чувство. Оправившись немного и придя в себя, Екатерина Александровна решила, что Ники уже нет в живых, что он утонул, бедный, маленький Ника!
Теперь у убитой горем Екатерины Александровны было одно желание – во что бы то ни стало найти маленькое бездыханное тельце Ники. Для этого наняли рыбаков с лодкой. Рыбаки ездили по реке, шарили баграми в воде и ничего не находили.
Решили окончательно, что Ника утонул и что тело его застряло где-нибудь на дне реки. После того пригласили священников в маленькую квартирку, зажгли свечи и стали молиться за душу бедного погибшего Ники. Екатерина Александровна стояла на панихиде [7], молилась горячо и плакала, плакала безутешно…
Фроську отослали в деревню. Екатерина Александровна не могла её больше видеть, считая девочку главной виновницей гибели своего Ники. С тех пор няня сама стала неустанно ходить за Жоржем.
С фотографии Ники пересняли большой портрет, который Екатерина Александровна повесила в своей спальне. На портрете Ника вышел такой хорошенький, кудрявенький, весёлый. Екатерина Александровна целыми ночами не спала, сидела на постели и всё глядела и глядела на портрет, с которого улыбался Ника. Белый Никин барашек лежал тут же на столике под портретом, тут же лежала и найденная дворником у реки Никина фуражка – последнее воспоминание о нём…
Все эти дорогие вещицы часто-часто целовала Екатерина Александровна, оставаясь одна. Она звала Нику, смотрела на портрет и плакала горькими-горькими слезами…
– Дай!
– Не отдам!
– Дай!
– Как же?!
– Дай!
– Не дам, тебе говорят! Раз!
Прежде чем Сенька успел опомниться, Миколка торжествующе восседал на его груди и собирался задать врагу порядочную трёпку. Не помня себя, Сенька завизжал как поросёнок и далеко отшвырнул от себя картуз, сорванный им ради шутки с головы Миколки. Но Миколка не удовольствовался этим и шлёпнул Сеньку раза три по спине, прежде чем выпустить его из своих цепких сильных ручонок.
– Вот тебе, не таскай чужих картузов в другой раз! – произнёс он наставительно тоном взрослого человека.
Сенька заревел. В ту же минуту показалась ватага крестьянских ребятишек, бегущих с конца деревни по направлению к лугу, где находились оба мальчика. Тут были и Ванька вихрастый, и Стёпка-козёл, и Митяйка рыжий, и два Андрюшки – Андрюшка хромой и просто Андрюшка, и Прошка беззубый, и Ванька маленький, и Санька-толстяк, и другой Санька – обыкновенный. Все они устремились к двум находившимся на лугу мальчуганам, один из которых продолжал реветь во всё горло.
– Чего глотку-то дерёшь? – суровым тоном взрослого обратился к ревущему Сеньке Стёпка-козёл, самый большой и сильный из ребят. – Чего орёшь, спрашиваю?
– Да всё он… Всё чужак забижает… Взлез, накинулся на меня и прибил! – всхлипывая, жаловался Сенька.
– Ты чего, чужак, дерёшься, а?
И Ванька вихрастый, грозно сжав в кулаки свои грязные ручонки, с задорным видом подступил к Миколке.
Миколка вспыхнул.
– Не ври, Сенька, не я тебя, а ты меня задрал первый, – произнёс он. – Я мирно лежал тутотка на опушке, стадо стерёг, а он с меня, братцы, – пояснял черноглазый Миколка, – картуз-то как сдерёт… Да на дерево ещё грозил закинуть… Ну, я его, значит, и того… Бока ему намял, чтоб не баловался!
И Миколка с гордостью оглянулся на окружающих ребят.
Он был меньше их ростом и казался стройнее и красивее всех. На вид ему было лет девять. Золотисто-русые кудрявые волосы так и горели на солнце; чёрные глаза сверкали умом. Тонкое загорелое личико дышало удалью и здоровьем. Мальчик был одет беднее всех. На нём была старая рваная рубашонка, широкие ситцевые штанишки, все заплатанные, едва держались на узеньком ремешке, ноги были босые. Однако несмотря на нищенский вид мальчик казался настоящим красавчиком…
Окружающие ребята враждебно и зло поглядывали на него.
– Эге! Ты драться, брат! – значительно проговорил Андрюшка хромой, проковыляв вперёд. – Так ты дра-а-аться! Братцы! – обратился он к товарищам. – Чужак дерётся. Давайте отлупим чужака! Больно зазнался! А?
– Отлупим его! Отлупим! – согласился Митяйка рыжий. – Чего с ним долго хороводиться! Хватай его, ребята! Раз, два, три!
