Сильные руки крепко прижимают мальчика к груди. Над ним склоняется загорелое лицо крестьянки, повязанное чёрным платком. Её светлые глаза ласково глядят на скорее удивлённого, нежели испуганного Нику.
– Не бойся, сыночек, не бойся! – говорит она грубым, но ничуть не сердитым голосом. – Худого тебе ничего не сделает тётка Матрёна… Кабы не я, потонул бы ты, сердечный, свалился бы вниз, и поминай как звали… Небось жалко такого красивенького парнишку… Глянь-ка на меня, сынок! А и хорош же ты, маленький… Волоски-то что лён… мягкие, золотом отливают… А глазёнки-то, глазёнки! Ишь ты!.. Чего смотришь, дурачок? Ты тётке Матрёне самим Господом Богом послан… Да… да… Таких ребяток на утешенье людям Господь даёт!.. Как моего Митюшку я хоронила, так думала от слёз помру… А вот, вишь, другого Митюшку Господь мне даёт!.. Поедем со мной в деревню, сынок… Любить тебя, холить буду… И мужу беречь велю, заместо сынка, то есть Митюшки нашего, покойничка!.. То-то заживёшь у нас, сынок!..
И, говоря это, Матрёна сжимала всё крепче и крепче в своих объятиях Нику, покрывая поцелуями его нежные щёчки, розовые губки и пышные волны золотых кудрей.
Но Нике были неприятны эти ласки чужой ему женщины с большими жёсткими руками, покрытыми мозолями. Сухие, потрескавшиеся губы женщины кололи его. Её грубый голос неприятно звенел в ушах.
Нике разом представилась другая женщина: нежная, молодая, с мягкими душистыми руками, с ласковым голосом и нежными поцелуями – ему вспомнилась мама.
– К маме хочу! – неожиданно закричал он и горько заплакал, затрепетав всем телом.
– Нет у тебя нынче другой мамы, окромя меня! Слышишь?! – сердито крикнула крестьянка и, зажав своей грубой ладонью маленький, громко кричавший ротик Ники, ещё крепче прижала его к себе.
Мальчику пришлось успокоиться поневоле.
Тогда женщина закрыла его с головой тёплым байковым платком, покрывавшим до этого её тощие плечи, и куда-то понесла его, несмотря на то, что Ника, барахтаясь руками и ногами, всеми силами старался вырваться из её цепких рук.
Матрёна принесла Нику в какую-то избушку, одиноко стоявшую на самом конце большого огорода. В избе жил кум [5] Матрёны, огородник Вавила, со своей семьёй. У них-то и останавливалась Матрёна во время своих поездок в город, когда привозила из деревни на продажу деревенский холст.
Вавила, его жена и дети очень удивились при виде красавчика-барчонка, принесённого кумой к ним в избу.
– В деревню к себе повезу… Заместо сынка, Митюшки моего, – пояснила им Матрёна. – Сам Господь, видно, послал мне этого мальчика, не иначе как Он. Под старость кормить нас с Кузьмой будет сыночек мой богоданный! – заключила она.
– А полиции не боишься разве? Небось это вроде кражи выходит… Чужого ребёнка ведь ты украла, Матрёна! – нерешительно заметил куме Вавила, умный и рассудительный мужик.
Но Матрёна только рукой махнула:
– Чего украла? Как украла? Что ты говоришь-то? Бог с тобой! Господь послал. Вот и всё!
И, упрямо поджимая губы, она тотчас же стала собираться в дорогу, к себе в деревню.
Прежде всего она переодела Нику в деревенское платье, купленное ею тут же, у огородника, и принадлежавшее до сих пор его младшему сынишке. Потом строго наказала Нике называть её «мамкой» и, накормив его досыта молоком с хлебом, попрощалась с семьёй огородника и отправилась в путь.
Ехали они долго. Сначала на конке [6], потом в трамвае, наконец приехали на вокзал и сели в вагон… И опять ехали весь остаток дня и целую ночь вплоть до утра. Ника ничего не понимал, не видел и не слышал. Он крепко спал, измученный слезами и тоской по маме, которую горячо любил всем своим маленьким сердечком.
После долгого пути, когда поезд подъезжал к станции Псков, Матрёна разбудила Нику, сказав «приехали», связала в узелок все вещи, какие взяла с собой из Петербурга, и вышла с мальчиком из вагона. Отсюда в Матрёнину деревню надо было ехать ещё вёрст двадцать на лошадях.
На станции Матрёну встретил с телегой мужик, с чёрной бородой и чёрными же глазами. Он удивлённым взором окинул Нику.
– Вот, Кузьма, сыночка нам Господь посылает! – умильным голосом пояснила мужу Матрёна, указывая ему на только что проснувшегося Нику. – Глянь-ка, что за красивенький парнишка! Помощником тебе будет! – И она ласково провела шершавой рукой по золотистой кудрявой головке мальчика. Но Кузьма не разделял, казалось, восхищения жены, угрюмо посматривая на Нику.
– Ещё чего! Нашла тоже дармоеда!.. Пока он вырастет, сколько на него денег уйдёт – пропасть! – проговорил он сердито, блеснув глазами на нежданного нового члена своей маленькой семьи.
Ника вздрогнул от этого взгляда. Вздрогнул и заплакал.
Лицо у Кузьмы стало ещё сердитее:
– Пореви ты у меня! А это видел?
И он погрозил мальчику кнутом, которым погонял лошадь. А потом стал упрекать и бранить жену за то, что та «навязала» им обоим на шею такую обузу. Матрёна тоже плакала и всё гладила по головке Нику, крепко прижимая его к себе. Ника больше не плакал. Затих. Страшный мужик с кнутом приводил его в ужас. Маленькое сердечко мальчика сильно билось от страха.
