Колька робкой рукой нащупал горячую голень. Она – правая ведь? Нет, не она… Почему не вздута, где отек? Пальцы натолкнулись на грубый, свежий шрам, а под ним, прямо под кожей, на твердой полосе берцовой кости прощупывалось характерное утолщение. Костная мозоль на месте перелома – муфта, как говорят хирурги. Колька прямо затрясся. Такого не бывает, понимаете? Такую муфту при таком переломе надо наращивать три месяца, в лучшем случае! О господи, он сам, сам эту кость ставил на место неполные сутки тому назад… Сжав зубы, косясь на Рафаила почти безумными – он это чувствовал – глазами, Колька осторожно покачал ногу. Она была целая. Будто не ломалась.
– Как новая, – с идиотической бодростью сказал он. – Полная консолидация.
Володя, пунцовый от волнения, отталкивал его – рвался посмотреть. Колька машинально поправил веточки.
– Не помню, – шептал больной. – Помню, что Земля, нулевое время. Сколько времени прошло? Амнезия, противно…
– Двадцать один час, – растерянно доложил Володя.
Рафаил прошептал: «Двадцать… один…» – и вскинул вдруг пронзительные, прозрачные глаза:
– Карпов! Лжете, говори правду!
Подавшись к нему всем телом, Колька убеждал:
– Раф, мы сами не понимаем, святая правда, – сегодня двенадцатое ноября, вчера мы стартовали, понимаешь?
Командир перевел глаза на Володю:
– Бурмистров, правда?
– Честное слова!
– Что же они, волшебники?
Володя поднял плечи.
– Кто они такие? Они н-не н-носят одежды.
– Не знаем, Раф. Пока не идентифицировали. Но как они с тобой объяснялись? – волновался Бурмистров.
– Рисовали, – уже шептал командир. – П-стите… Пр-рос-тите, р-ребята… Я п-посплю…
Володя зашептал:
– Как его сразу… Николай, что же будет? Уверен ли ты в отношении его ноги?
– Говорю – уверен!
Колька был ошеломлен, все как бы сдвинулось в его голове. Слишком много чудес за одни – неполные – сутки! Сейчас уже феномен с квантовыми часами и невытекающей энергией, мучивший его, как дурной сон, казался совершенно неважным. Как на рентгеновском снимке он видел эту спасительную муфту, и она заслонила все остальное. Может быть, в этом было его личное: он действительно валялся три месяца, наращивая такую костную мозоль после такого же перелома. Нет, розовые в корзинках – не шаманство, нет… Бритый и охотница и остальные двое – не шаманы. И пусть их власть над Рафаиловой плотью только подтверждает их земную сущность, пусть Бурмистров говорит, что лишь земные врачи могут врачевать землян, – ему все равно. Рафаил теперь транспортабелен. Сейчас же, сию минуту он пойдет и подготовит баросферу к старту. Здесь недалеко, за сорок минут обернется.
Он поднялся, крепко потер виски. Здание науки и все такое прочее. Они вернутся в баросфере и ни на какой транспорт рассчитывать не будут.
Он отдыхал, он мог себе позволить пять минут отдыха – решение принято, предстоит еще действие. И, увидев, как Володя придвинул свое лицо к неподвижному лицу Рафаила, он внезапно вспомнил то утро, четырнадцать лет назад, когда он впервые их разглядел и понял.
Он дождался их в проходном дворе – культурных деток, – в проходном дворе, под облупленной кирпичной аркой. Прижал к стене. Они смотрели с нервной дрожью, но без страха. Толстый мальчик в очках защищал живот руками. «Суки», – сказал Кила, детдомовский кореш, а Колька приказал: «Заткнись! – и спросил: – Очкарь, что у тебя в пазухе?» – «Белые мыши, для живого уголка». – «Покажи!»
Очкарь достал красноглазую мышку, показал с ладони.
Второй культурный мальчик – кудрявый маленький еврей – смотрел на обидчика пристально и высокомерно, как бы отталкивая взглядом.
«Беленькая, сволочуга!» – сказал Кила и вдруг ударил снизу по руке Володьки. Мышка шлепнулась в свежий поток мочи на асфальте. Пробежала к стене, под кирпич. Колька наклонился и увидел, что вместо глаза у нее выпуклая капелька крови, а Раф сказал звонким голосом: «Фашисты!»
Он тогда сплюнул и приказал своим: «За мной…» – и они поскакали через заборы к детдому… Так было – четырнадцать лет назад.
– Вова, ты меня слышишь? Я иду к баросфере, ты побудь с Рафаилом, хорошо? Разведаю дорогу.
Он пошел. И, будто дождавшись этого, из листьев стены вышел седой человек. Поднес руки к выпуклой груди, приподняв красного жучка, – поздоровался. Он улыбался очень обаятельно и эффектно, но Колька своими обостренными чувствами схватил какую-то морщинку около рта, прищуренное нижнее веко, что-то еще и понял: седому не хочется улыбаться.
Крупными шагами седой подошел к ним и представился:
– Брахак.
– Очень приятно. Коля, Володя, Рафаил.
Брахак кивнул. Он определенно знал уже их имена. Перехватив Колькин подозрительный взгляд, он усмехнулся совсем невесело и снял со стола овальный, светлый, в полметра древесный лист. На нем были два портрета, цветных, очень похожих, – Володя и он, Колька.
– Володия, Колия, – показал Брахак.
