Карпов Николай, двадцати шести лет, аспирант, третий член экипажа баросферы «Пространство-1», был человеком увлекающимся, как бы в противовес флегматической внешности – массивному телу, пшеничным волосам, особенно светлым в бороде, и бледно-голубым эмалевым глазам. В детстве он увлекался хулиганством, в университете – парашютным спортом, дзюдо, горными лыжами. Занявшись языком для кандидатского минимума, неожиданно увлекся лингвистикой, научился читать прилично на трех языках и кое-как на четвертом, испанском. Однажды шеф сказал ему: «Правильно, Карп. Обязан человек рыдать от некоммуникативности этого мира. Рыдать и преодолевать». Он тоже верил в чудеса. Ах, как это хорошо, отлично – верить в чудеса! Колька из последних сил старался удержаться в роли человека с пистолетом, временного капитана экипажа, ответственного за безопасность. «Анализ, внимание к каждой мелочи, пусть даже подозрительность», – напоминал он себе. Грубейшая, в сущности, ошибка – отдаляться от Рафаила… «Да, но что мы увидим, сидя рядом с больным?»
Они пошли, конечно. Успокоились рассуждением, что хозяева, пожелай они устроить подвох, так же легко управятся с двумя здоровыми, как и с одним раненым. Пошли на восток, по извилистым аллейкам. Впереди Брахак, они двое, и позади Ахука. Здешний лес просматривался насквозь. Разделенные небольшими интервалами, стояли круглые, сужающиеся к крышам зеленые дома. Казалось, необозримое стадо черепах расползлось по лесу и замерло, притаившись. Травяные дорожки петляли между домами, из-за метровой зеленой брони не доносилось ни звука – тишина… Под пальмами – гигантские, с ровными краями тени. Еще, и еще, и еще дома, одинаковые, группами, кучками, как замаскированные перед атакой танковые полки. Колька шел и думал, что в земном лесу эти зеленые холмы непременно оказались бы танками и под броней, глубоко, скрывались бы напряженные и печальные танкисты. Курят и смотрят вверх, в люки, в умирающую зелень масксетей… Да, очень тих был этот город. Шуршали шаги редких прохожих, и еле слышно доносилась музыка – струнная или духовая, не разберешь. По окраине их ведут, что ли?
Ахука посмеивался тонким, кудахтающим смехом. Вдалеке взлетели тоненькие женские голоса – выпевали что-то жалостное. Охотник с голубым амулетом, владелец подзорной трубы, смеялся, тряс клочковатой бороденкой.
Запал проходил. Кольке становилось жутко.
– Эх, Бурмистров… Не сваляли мы с тобой дурака?
Володя казался совершенно умиротворенным. Сосредоточенно надув губы, он вертел очками во все стороны, чтобы ничего не упустить из вида. Он выглядел удивительно дико в этой обстановке – толстый, очкастый, неуклюже переваливающийся на белых ногах. Пальцы, которыми он прижимал очки, были тонкие, мягкие, словно без костей.
Из ослепительной солнечной дымки выныривали мощные мускулистые люди в неизменных плавках под цвет кожи – горячего коричневого оттенка. Проходили мимо, не оборачиваясь. Бурмистров провожал каждого близорукими глазами, любопытным поворотом шеи. Едва не сунулся в какой-то дом, попытался задержаться у широкого, мелкого ручья, в котором копошились твари, похожие на бобров, а дальше, под нависшим цветущим деревом, паслась маленькая антилопа. Он рассмотрел и рыжих белок, там и здесь сигавших по ветвям; огромных стремительных пчел.
Эх, насколько легче было бы с Рафаилом! Бедняга, это ж надо – такое невезение с проклятой гориллой… Колька волновался все больше. Володя вертел головой, а впереди уже голоса, струны – чудо приближается. Если будет чудо…
– Вовка, очнись ты, наконец! Как будем, дадим себя гипнотизировать?
– Э, разберемся, – беспечно заявил Бурмистров. – Ты не помнишь, кто говорил, что шум – признак не технического прогресса, а несовершенства техники?
– Балда, о господи! – изумился Колька. – Нашел о чем думать! Подумал бы, зачем местное начальство приставило к нам… – Он кивнул на Ахуку. – Подумал? Этот, передний, – крупный деятель, я чувствую, а вот задний… штучка.
Ох, неожиданный человек был Бурмистров! Вдруг из него выскочило:
– Я должен принести тебе извинения. Твоя гипотеза, пожалуй, оправдывается. – И – еще неожиданней: – Как по-твоему, нас ведут задворками?
– Наверное, задворками, – заинтересовался Колька. – А что?
Оказывается, Володя тщательно обдумал этот вопрос. И решил, что впечатление задворок, окраины создается хаотическим расположением жилищ. Мы привыкли, что улицы, площади – городские порядки, в общем, – обязательная принадлежность города. Прямые линии и так далее. Но земные города строятся непременно на открытой, расчищенной площади.
– По-моему, – резюмировал Володя, удовлетворенно озираясь, – здания, строенные не в открытом поле, а выращенные в лесу, должны располагаться более или мене хаотически.
– Ну, пускай хаотически. А при чем… этот? – Он остерегался называть имена.
– Аналогия та же. Много домов – город. Должен быть в городе горсовет, мэрия, совет вождей… Легкомысленно! Здесь можно предположить и иное. Например, что города нет как единого целого. И мэрии нет. А этот ходит за нами из чистого интереса.
