Парень как парень. Глядит так, как все здесь глядят, будто все на свете знает.
– Йе…
Он догадался, повторил звук.
– У-у-у…
Повторил и это.
– А-о…
Пожалуйста… Как в музклассе, пой себе «ре» третьей октавы. Сольфеджио.
Учитель быстро запел, обращаясь к воронке. Та шевельнулась, ответила тонким визгом: «И-иуиа-айе-э – в разных тонах. Потом еще, но приятней, без визга. Вроде пастушьей жалейки: «И-у-у-ту…» Колька почувствовал – от него ждут, чтобы он поговорил на своем языке. Он посмотрел на учителя. Тот кивнул, заламывая густые брови.
– Ну что я вам скажу… Жила-была курочка… то есть баба. Была, понимаете, у нее эта – курочка-ряба. Ну что, хватит?
Воронка опять запела – длинно, грустно, замедленно, как солнечные полосы тянутся на закате. Кольке становилось все спокойнее – сидишь, ни дать ни взять заклинатель змей. Пение!
– Каопу, – сказал учитель. Колька понял – нужно повторить. Он повторил сразу правильно и подмигнул Ахуке. Тот медленно улыбнулся. Старец закивал, восторженно сжимая руки.
– Каопу, – повторил учитель и пропел два звука: «у-у, а» в «до» и «ми». Колька тоже повторил и пропел. Вот как – предмет можно обозначить и словом, и пением без слов.
«Э, нет – эта штука посложней магнитофона, Бурмистров», – легко подумал он, и в этот самый момент с ним случилось нечто, чего он никогда потом не мог объяснить и понять. Слова полились рекой в его мозг. Воронка их выпевала, учитель произносил, а он, Николай Карпов, впитывал все легче и легче, с наслаждением легкости и удачи. Слово влетает, как ласточка в гнездо, и ложится на место, как кирпич в стену, голова приятно согревается, и так весело, хорошо на сердце! Он чувствовал, что дважды повторять не надо, запомнит и с одного раза, и учитель перестал повторять слова. «Ходить. (Ходить вообще – понял Колька.) Ты. Я. Я хожу. Я сажусь. Я встаю. Ахука, встань! Сядь. Он сидит. Ты сидишь. Он говорит. Брахак говорит. Брахак, скажи! Ты – человек. Я – человек. Брахак, кто ты? Я – человек. Он – человек».
– Колья, скажи, кто ты? – спросил учитель.
– Я – человек… – проговорил он и спел то же самое: «И-о», в звуках «до» – «соль», и чуть не заплакал от счастья. Он – человек! Он говорит и поет!
«Ходить, голова, ты, я, камень, спина – кто они?»
«Слова», – подумал Колька.
– Слова, – пропела Нарана.
– Слово? – спросил учитель, показывая на пистолет.
– Пистолет, – ответил он по-русски.
– Пьистолльет, – повторил учитель. – Я не… – (пауза), – это слово.
Колька заполнил паузу по-русски – «знаю».
С этого понятия началась группа абстракций: «знать, изучать, действовать, запоминать, верить, соотноситься…». В бешеном и все нарастающем темпе на Николая Карпова обрушивались слова. Но он был и сам не промах, о учителя, Николай Карпов брал английский по кембриджской программе… Краешком-краешком мозга он успевал оценивать их методику; успевал гордиться собою: он запоминал мгновенно, прочно и отвечал Воспитателю все более сложными фразами. Наконец иссякло и удивление, он перестал ощущать себя, а слова, летящие из оранжевой воронки, четырехзвучные-четырехнотные слова, стали видимыми. Они мерцали и окрашивались, вращались в оранжевой мгле. Выплывали многорельефные фигуры, серебристые и переливающиеся радужной пленкой, и форма их и мера были геометрически совершенными, причем буквам соответствовала горизонтальная плоскость, а тону и продолжительности звука – две вертикальные, и эта чудная геометрия озвучивалась голосом Воспитателя, повторявшим слова на раджане. Но голос отставал от мягкого цвета фигурок, и они говорили свое, и оказывалось, что мир также устроен геометрически совершенно, стоит лишь сущностное понять и выразить символами, вот так! Ах, что такое жизнь, обладание, смерть, и рождение, и счастье? – звуки, звуки, четырехмерные, вечно переменная вибрация времени…
– Мысль потешная! – беззвучно расхохотался он. – Ты разве не сущностна, разве ты – четырехмерный звук? Как мне называть тебя?
– Нарана, – был ответ, что означало «Великая Память».
Смех мелькнул в потоке слов, как фонтанчик на гладкой поверхности. Было счастье запоминать слова, слушать молча и запоминать и помнить их, ибо высшее счастье не в действии, но в памяти, и в ней же истина.
– Погоди, – взмолился он. – Говорю тебе, путаешь ты, смущаешь!
Что-то мягкое, неслышимое подступало к нему, вдруг его схватили за плечи. Голос извне приказал:
– Поблагодари Нарану и Воспитателя! И встань!
Он улыбался. Пропел, улыбаясь: «Пришелец без касты благодарит и уходит». Кровь, горячая, как неразведенный спирт, отливала от мозга. Он был еще беспечный, легкий, как верхняя фермата Карузо, – полетность, волшебная вибрация, перламутровые плечи Коломбины!
– Встань, встань! – твердил голос Ахуки.
Он отвалился на руку и со счастливой улыбкой посмотрел на них: Ахука и Брахак. Их лица были неподвижны – серые каменные маски. «Ого, одуреешь от такого!» – весело подумал он и воскликнул:
– Хорошо ли я владею речью, друг Брахак и друг Ахука?
