— Мастеров прошлого, — отвечаю, — надо изучать. От Адама Смита до Ивана Айвазовского. Вот вы шедевр Ивана Константиновича помянули, а он, к вашему сведению, полного адмирала имел и государственную политику тоже понимал, разумеется, на уровне своей эпохи с учетом частнособственнического капитала. Иван Константинович уже в те времена первым вышел на поток, произвел на свет 6000 полотен, все музеи мира собой обеспечил.
Тут еще один голос раздался — будто я неуважительно о великом реалисте отзываюсь. Ну, я ответил на уровне:
— Мы тоже цвет и гамму понимаем, только вы подходите к художнику чисто живописно, а я — экономически.
Петрушина своего они, конечно, разделили, да еще и инструментальный цех на самостоятельный баланс перевели. Вроде бы ничего не меняется. Рабочие по-прежнему шагают через одну проходную, оба предприятия пользуются общим счетчиком по расходу электроэнергии, на двоих один склад. А продукция — врозь. И каждому — свой вал. Творим, творим. Возвращаюсь домой с лаврами (читай: подарки и подношения), а дома беда. Пока я свои идеи размножал, пришла разнарядка, и план нам — ба! — наварили. Качает нас на волнах плановая стихия.
Васмих за голову держится, мне тоже не сладко.
— Может, Плетнева, наконец, разделим? — говорит Васмих. — Но хватит ли?
— Плетнева так быстро не разделишь. На него санкция министра потребуется.
— Что же будем делать?
Ну, думаю, долго мы терпели, но если в третьем квартале, когда до решающего штурма всего ничего осталось, нам план удваивают, то должны мы настоящим делом ответить.
— Ничего не попишешь, — отвечаю Васмиху. — Придется нам челнок запускать.
— Опять новинка? Что за челнок такой?
Обыкновенный: туда — сюда, а ниточка за ним все время тянется...
— Ну и?..
— От Огурцова куда?..
— От Огурцова к Плетневу...
— А дальше?.. Туда и?..
— Обратно! Плетнев — Огурцов, так?
— Куда же еще челноку деваться? Пускай и дальше снует: Огурцов — Грушницкий — Огурцов. Потом третий цикл: Огурцов — Репин — Огурцов. А в запасе еще Косточкин и Самороденко! Каждый добавляет немного своего, а все остальное записывает со стороны — ниточка-то за челноком тянется и тянется. Вал-то накручивается. Если постараемся, дойдем до седьмого...
Васмих повеселел, глазом подмигивает:
— Я твое хобби, Петрович, знаю. Небось до девятого мечтаешь добраться?
— До девятого пока подождем. Надо что-то в резерве держать.
— А есть в голове еще резервы? Докладывай.
— Есть кое-что. Можно лакокрасочные цехи выделить. Покрасят на три рубля, а в вал запишут триста: всю стоимость того, что покрасят. Мы должны больше красить, надо думать о товарном виде изделия...
Словом, запустили мы челнок на полные обороты. К концу года имеем сто и две десятых. Совладали.
Только тут новые пошли разговоры и веяния. Прилетел к нам из центра науки молодой спец, званием кандидата уже обзавелся, все на свой лад перестроить желает.
И на совещании у Васмиха подбрасывает бомбу:
— С привлеченным валом пора кончать. Он искажает картину, нарушает учет, не дает истинного соответствия, — и пошел, пошел.
— Надо-де считать лишь собственный труд каждого предприятия.
«Ну, — думаю, — если его сейчас же не срезать, он тогда наш родной вал вообще упразднит». Отвечаю ученому малому:
— Что вы придумали — собственный труд? У нас есть труд общественный, а собственного нет и быть не может. Собственный труд?! Ха-ха! Вы на этом собственном труде, вероятно, докторскую хотите защитить. А нам ваша диссертация боком выйдет, все планы завалим, это вы учитываете?
Он еще пытался вякать, но его уже не слушали. Заказали место в самолете — улетел.
Продолжаем челночную деятельность. Васмих снова говорит: готовься в дорогу за лаврами по обмену опытом.
Я чемодан не успел сложить. Новый сюрприз.
Приказано приступить к организации производственных объединений — чуешь, чем пахнет?! Я-то их делил, а теперь? И Огурцова, и Плетнева, и Грушницкого, и Репина с Косточкиным — всех в кучу, в одну фирму с общим валом.
Все, над чем я горел и трудился — и меня самого, — под корень!
Васмих дочитывает последний параграф: переход осуществить в течение двух лет...
Полегчало немного. Время есть, можно провести идею в жизнь без ущерба... Такого еще не было, чтобы мы с Васмихом ничего не придумали. Швыряет, носит нас по жизненным волнам, но пока держимся — и рук к небу не воздеваем...
Пиши мне, дружище.
Пришел я к вам за истиной, а вместо того обрел лишь новые сомнения. Нет, успокаивать меня не надо, волнение есть наилучший способ самовыражения. И не вы причина моего смятения — отнюдь. Сколько мы знакомы? Час, полтора? Но я испытываю к вам полную доверительность и потому готов излиться. Вы мне показали все, что у вас есть, так что и я ответно...
