Дом там, где сердце полностью

– Устраиваюсь на ночь.

Мюйрин вырвала одеяло у него из рук и бросила его обрат­но на кровать.

– Я же сказала вам, Локлейн, мы делим все, в том числе и кровать.

Локлейн залился краской:

– Мюйрин, вы сами не знаете, что говорите!

– Ради Бога, я не хочу, чтоб вы замерзли в этом кресле или на полу. Кровать большая, вы даже не заметите, что там буду я. И если это вас успокоит, мы, чтобы сохранить ваше целомудрие, можем разделить кровать бутылками с горячей водой, – ска­зала она с легкой улыбкой.

Локлейн снова зарделся и улыбнулся, в душе высмеяв себя:

– Вы и вправду самая удивительная девушка, которую я знаю.

– Я думала, мы решили, что будем честны друг с другом. Я устала притворяться, устала думать, что стоит делать, а чего не стоит. Мне двадцать один год, я была замужем и всю свою жизнь провела на ферме. Я не питаю иллюзий относительно того, что может случиться между мужчиной и женщиной. И еще я знаю, что обычно это бывает по взаимному желанию. Я вам доверяю, Локлейн, поэтому хватит спорить. Я устала и замерз­ла, а утром нам надо рано встать.

– Зачем? – удивленно спросил Локлейн.

– Потому что я забронировала для нас два места в утренней коляске, так что мы позавтракаем и в семь часов уедем.

Локлейн устало потер глаза.

– Я могу узнать, зачем? Посмотрите на себя, Мюйрин, вы же совсем выбились из сил, бедняжка, – сказал он, с особенной нежностью убирая за ухо непослушный черный локон с ее лица.

– Затем, что нам надо приниматься за работу в Барнакилле. Нет никакого смысла оставаться в Вирджинии целый день, что­бы потом приехать в Эннискиллен поздно вечером и ночевать там, поскольку мы не сможем сразу же отправиться в Барнакиллу.

– Похоже, вы все тщательно обдумали, маленькая мисс, – сказал он, неожиданно наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку, но тут же одумался.

– Я стараюсь, Локлейн, правда стараюсь.

– У вас все получается, вы умница. Ну ладно, мы ляжем в одну постель, но я положу между нами подушку и свободное одеяло, чтобы защитить ваше целомудрие.

– Элис бы сказала, что я была всего лишь сорвиголова, у ко­торой никого не было, – усмехнулась она.

– Почему? – удивленно спросил он.

– Ей нравился Августин, но других моих ухажеров она от­шивала. Она говорила мне, что я отыгрываюсь за свою непри­влекательность тем, что таким поведением привлекаю мужчин, заставляя оказывать мне особое внимание.

Локлейн фыркнул, почувствовав неожиданную вспышку ревности.

– А в чем же заключалось это особое внимание? – резко поинтересовался он, и его глаза блеснули.

Мюйрин пожала плечами.

– Ну, танцевали, катались на лошадях, на охоту ездили, бе­седовали.

Локлейн заметно успокоился.

– Я не вижу в этом ничего плохого. Моя сестра занимается тем же самым, и ее целомудрие при этом вне подозрений.

– Я рада это слышать. Приятно осознавать, что ты не какая-то ненормальная. С вами приятно поговорить. Вы очень, как это, понимающий. Сочувствующий. Вот Элис не разговарива­ет, она только отдает приказы, – сказала Мюйрин и задрала нос, изображая свою сестру.

Локлейн рассмеялся, расстегивая верхние пуговицы рубаш­ки, и откатил одеяло на середину кровати.

– Когда-то я тоже знавал такого человека. Но теперь, кажет­ся, начинаю понимать, почему Финтри кажется столь непривлекательным. Чего не скажешь о вас. Вы-то уж точно не урод­ливы.

Он покраснел и полностью сосредоточился на одеяле.

– Очень мило с вашей стороны. Думаю, все зависит от того, насколько строгая семья, – размышляла Мюйрин, расстегивая пуговицы халата. – Хотите верьте, хотите нет, но у богатства есть свои минусы, хотя, конечно, я не ищу у вас сочувствия…

Она умолкла, чтобы собраться с мыслями.

– Какие же например, Мюйрин?

– Например, приходится постоянно, изо дня в день, играть одну и ту же роль, – сказала она, забираясь в постель. – Я боль­ше не хочу играть эту роль. Я хочу просто быть собой. Я при­няла предложение Августина, потому что встретила человека, который, когда ухаживал за мной, дал мне почувствовать, что я ему нужна. Я думала, что для него я важней всего на свете. Но ведь все это тоже была игра?

Локлейн проглотил образовавшийся в горле комок и собрал все свои силы, чтобы не потерять самообладание, не потянуть­ся к ней и начать целовать и ласкать ее.

– Я уверен, что все так и было. Это не было игрой, Мюйрин.

– Нет, Локлейн. – Мюйрин резко качнула головой, и ее чер­ные локоны рассыпались по подушке. – Барнакилла была и всег­да будет важнее, скажете, нет?

– Мюйрин, я не думаю…

– Давайте спать, а? – прервала его Мюйрин, натягивая оде­яло на подбородок и поворачиваясь к нему спиной.

Локлейн погасил масляные лампы, затем забрался в постель и наконец закрыл глаза. Но образы Мюйрин – смеющейся, плачущей, находящейся в отчаянии – не выходили у него из головы, и только спустя, казалось, целую вечность он наконец погрузился в сон.

Той долгой зимней ночью становилось все холоднее. По мере того как огонь в камине постепенно угасал, Мюйрин и Локлейн инстинктивно тянулись друг к другу в постели, ища тепла.