И нашему Великому Благодетелю не оставалось ничего другого, как выкупать у Галио одну за другой покоренные звезды. Он ведь не мог допустить, чтобы вновь открываемые звезды имели не его, а другого в качестве владельца, чтобы им кто-то другой, а не Он, давал имена, точно так же как для него не мог не быть священным договор, на котором стояла его собственная подпись. Итак, открывались новые и новые звезды, и Галио их продавал, а Мюллер покупал. Но запасы Галио были неисчерпаемыми. Ме-е-е! А Мюллер платил и платил. И дело дошло до того, что всемогущий владыка мира вынужден был начать распродажу своего мира — куска за куском, чтобы утолить свой звездный голод… Но самым странным было то, что старый Галио отказывался принимать богатства, добытые на иных мирах, сколь бы ценными и редкими они ни были. Он признавал и принимал лишь то, что родилось в недрах нашей старой планеты… И что же он делал со своим богатством? Он стал раздавать золото Мюллера беднякам. Города, острова, шахты, промышленные предприятия, которые Мюллеру пришлось остановить, он отдал рабочим и неимущим… Его называли Освободителем!
О, это был хорошо продуманный план уничтожения Агасфера Мюллера! Ведь осмеянный и наполовину обнищавший Владыка Мира уже готовился покинуть эту планету и перебраться на одну из своих звезд…
И вот в это время — пи-пи-пи-пи-пи-пи — в последний момент, когда Мюллер вот-вот готов был пасть (речь уже шла о продаже Мюллер-дома, который Галио собирался взорвать!!!), в это время я стал лечить старика Галио от ревматизма. Ко-ко-ко-ко! Однажды вечером, я помню это так четко, словно это произошло вчера, боль в его суставах ослабла, и он был в бодром настроении. Я спросил его, сколько он уже продал Мюллеру звезд и сколько их у него осталось.
— Столько же, сколько их было в самом начале, — загадочно улыбнулся Галио, — если бы я продавал ему каждый день по миллиону звезд, то Мюллер должен был бы прожить миллион лет, чтобы я продал ему лишь одну миллионную часть звезд.
Ме-е-е! И в ту же ночь, когда старик Галио заснул, я впрыснул ему три капли сыворотки КАВАЙ. Пи-пи-пи! Рано утром, проснувшись, Галио закричал: «Карандаш и бумагу! Сколько же у меня денег?» Он вывел цифру девять и стал приписывать к ней нули. В течение первого дня он исписал нулями десять листов. И с этого момента его мозг стал машиной по производству нулей. Все его мысли сосредоточились на нулях… Мяу!
После этого я легко овладел проклятым договором и отдал его Агасу Мюллеру. Сейчас Галио находится в камере для умалишенных № 970 и извергает нули. Он сам стал огромным нулем! Так я спас бога Мюллера! Ему до сих пор приходится возмещать причиненный ущерб, он собирает, соединяет воедино все то, что Галио разбросал. Мюллер хотел сделать меня императором Брадирьеры! Ме-е-е! Я отказался. Тогда он предложил мне выбрать любую из империй и назвать должность — кем я там хочу быть: королем, военачальником или дипломатом. Я ответил ему, что мне не нужно ничего, кроме разрешения жить до конца дней своих в Мюллер-доме, рядом с Ним, будучи согретым теплом Его благосклонности. Ли-ли-ли-ли!
И все же он заставил меня взять 50 000 звезд, провозгласив меня властелином этих миров. Я хотел бы там побывать — ко-ко-ко, — познакомиться со своими подданными и на одной из звезд возложить на себя царский венец. Везде, конечно, этого сделать не удастся… Ведь если бы я тратил на венчание только по одному дню, то для того, чтобы взойти на престол в каждом из своих королевств, мне пришлось бы прожить еще 137 лет!.. Ме-е-е! К тому же Мюллер не хочет меня отпускать, он просит быть рядом с ним, потому что, возможно, я ему еще понадоблюсь…
Горбун замолчал, и его глазки с любопытством оглядели сидящих за столом. Носатый, уткнувшись в платок, затянул трубную, протяжную мелодию весеннего насморка. Голова слепого возвышалась над столом, словно изваянная из мрамора. Но стеклышки на висках весело поблескивали, будто смеясь. Так по крайней мере казалось Петру Броку. Безрукий убийца, вероятно, совсем не слушал горбуна. Он, ни на секунду не останавливаясь, с ловкостью обезьяны все время выделывал ногами какие-то пируэты — перебирал ими под столом, затем вскинул их, левой ногой выхватил нож и ловко, так что тот завертелся, подбросил его к потолку. Пока нож падал, он успел опорожнить стакан. Поймав нож, из кармана жилетки он вытащил табакерку, насыпал на щиколотку зеленоватый порошок, втянул его носом и так громко чихнул, что разбудил старика Шварца, который между тем уснул.
