— А Джулия? — о, неужели они помнят, что у них есть внучка, даже ее имя, вот это да...
— Джулия и Флер у родственников в Кенте, — Каталина старалась понять поведение своей семьи. Они были слишком насторожены, словно ожидая чего-то или кого-то. Часто посматривали на часы и вяло поддерживали беседу. Что бы все это могло значить? И где Рамон? Страх подкатывал к горлу, Каталина пыталась загнать его подальше, но он почему-то прорывался наружу.
— Сеньорита Саргос, — в гостиную вошли трое мужчин, вместе с ними Рамон. Он изменился за годы и стал верной шавкой Франко и ему подобных. Почему они сказали «сеньорита» — в этой комнате все замужние дамы — и почему «Саргос». Они подошли, Кат тяжело вздохнула: теперь-то она поняла, что это значило. Рамон не хотел признавать факт ее замужества. — Вы арестованы за шпионаж и убийство подполковника Торреса.
— Значит, вот она, твоя месть, — Кат нервно рассмеялась. — Я больше не испанка.
— Ошибаешься, Кат, ты — наша гражданка, а со шпионами и предателями у нас один разговор. Берите ее, и поедем скорее, — двое сопровождающих схватили ее за запястья, надевая наручники и завязывая глаза.
Кинув ее в машину, как мешок с картофелем, повезли по разбитым дорогам, как какой-то хлам. После выволокли из машины, провели через двор, а потом по сырым узким коридорам. Толкнули в карцер на каменный пол, она ушибла коленку. Сняли повязку и наручники. Пахло смрадом, фекалиями и мочой, на камнях можно было разглядеть пятна крови, а свет в тюремное окошко едва пробивался, отчего казалось, что стены давят. Были слышны приглушенные стоны и плач, грубые выкрики и тяжелые удары в двери. Ей стало не по себе, Каталину вырвало в углу. Она ничего не ела с утра. Принесли баланду с плевками, наверное, чтобы еще больше унизить заключенных или чтобы проверить на стойкость, кто готов терпеть унижения. Она отодвинула миску, забравшись на соломенный тюфяк с клопами. Ночью за ней пришли.
Ей снова надели наручники и повязку на глаза и повели по узким коридорам. Она услышала, как отворилась дверь перед ней. Каталину подвели к стулу, грубо усадили. Волна страха подкатила к горлу, но она взяла себя в руки: во что бы то ни стало она не должна показывать, что ей страшно. В лицо ударил запах дорогого одеколона и табака, с глаз сползла повязка; кто-то стоял сзади.
— Ну вот мы и встретились, — услышала она знакомый бархатный голос.
Голос, что когда-то шептал ей на ушко нежности и слова любви, голос, что когда-то заворожил и влюбил в себя, обещая, но не исполняя.
— Хочешь мстить?! — прошептала она, Рамон рассмеялся, садясь за свой стол и нависая над ним угрожающе.
— Хочу, чтобы справедливость восторжествовала, — он стряхнул с сигареты пепел, в его темных глазах пылал гнев.
— О чем ты? — она говорила так, словно бросает ему вызов.
— Ты меня бросила, вышла замуж за это ничтожество, которое ты же мне и поможешь уничтожить, — Рамон стал ходить по комнате, не отрывая глаз от Каталины.
— Не трогай Джейсона! Тебе не понять, что такое любовь! Я влюбилась в него, в его жажду жизни, в его красивые слова и дела, — на ее лице играла злая улыбка, от чего первые морщинки у губ становились более явными.
— Как же прозаично, Каталина, и как лживо! — он бросился к ней, сжимая ладонью горло. Стало тяжело дышать, помутнело перед глазами. — А теперь скажи-ка мне, где прячутся эти поганые коммунисты, — его лицо в паре дюймов от ее лица пугало Каталину, она призвала всю свою храбрость:
— Я не знаю...
— Знаешь, дрянь! — Рамон схватил ее за волосы на затылке, оттягивая голову вниз, чтобы легко было заглянуть в душу.
Она нагло смотрела на него. Когда-то его сломанный нос привлекал, она считала это признаком мужественности. Давным-давно она восхищалась его квадратным подбородком с ямочкой, любила гладить его скулы, пропускать сквозь пальцы темные волосы, как лионский шелк, на ощупь. Но сейчас она испытывала только призрение и ненависть. Он прятался за грубостью, скрывая истинную натуру.
— Нет, — она плюнула ему в лицо. Рамон опустил ее волосы, отходя от нее, а потом, вновь подходя к ней, и с размаху дал ей сильную пощечину, от чего Каталина упала со стула на холодный пол.
— Дрянь... Увидите ее, — приказал он.
В камере она устало опустила на тюфяк; щека мучительно ныла, а кожу кусали вши. Она проспала до рассвета, утром принесли опять баланду с плевками, которые Кат аккуратно сняла с каши и немного поела. Это Рамон приказал, он хотел ее унизить так, чтобы она захотела спасти свою шкуру, сдав всех, включая собственного мужа. Когда ее снова вели в допросную, она молила Бога придать ей сил. Ее снова усадили на стул напротив Рамона, и тот вновь задал старый вопрос, ожидая нужный для себя ответ.
