Потом поезд качнуло, и он двинулся, пошел. В последний раз я увидела Наину, Лайму, Айну. Поплыли перед глазами дома и деревья города, в котором навсегда осталась моя мама.
— Вот и все, — сказал Сережкин. — Теперь поехали…
Он вынул хлеб, крутые яйца, соль в тряпочке, кусок жареного мяса. Сказал мне:
— Давай присаживайся.
До сих пор ясно помнится мне соленый от слез вкус хлеба, черного, грубой выпечки, с остинками, царапавшими горло, хлеба военной поры.
Я ела хлеб и не переставала плакать, но никто не приставал ко мне, никто не пытался расспросить или утешить. Война. У каждого своя беда, свое неизбывное горе.
Прошло два с половиной дня, и вот я очутилась совершенно одна в городе Спасске, что неподалеку от Рязани. Сережкин укатил на попутной машине в свое Палисадово, а я решила во что бы то ни стало пробраться в Москву. Чего бы мне это ни стоило!
Как бы со стороны я смотрела на себя: стою на неширокой вокзальной площади, в руках небольшой чемодан. В чемодане зимнее мое пальто, валенки, две буханки хлеба, связка лука.
И еще немного, совсем немного денег в кармане кофты.
До самого вечера я бродила по Спасску, вдоль и поперек исходила неширокие его улицы.
Забрела на рынок, купила граненый стакан варенца, съела его с ломтем черного хлеба. Потом опять бродила, без устали, не зная, что делать, куда идти.
В маленьких деревянных домах постепенно зажигались огни. Я смотрела на уютные окна, сиявшие теплым светом разноцветных абажуров, и думала, что будет со мною сегодня ночью? А завтра? Или послезавтра? Или через неделю?
Как быть? Куда идти?..
И все-таки, должно быть, я родилась счастливой. С самого детства мне везло на хороших людей. Повезло и на этот раз.
Когда я снова вернулась на вокзальную площадь, исходив, наверно, никак не меньше полусотни километров, я увидела голубой грузовик, стоявший на краю площади.
Я подошла ближе. Плечистая, высокая женщина в темном ватнике, покуривая, стояла возле грузовика.
Я хорошо разглядела ее. У нее было широкоскулое лицо, выпуклый, без единой морщинки лоб. Густые брови, красивый рот, нижняя губа чуть шире верхней. Россыпь веснушек на переносице.
Она тоже смотрела на меня, попыхивая папироской-гвоздиком».
— Чего глядишь? — спросила добродушно. — Никак наглядеться не можешь?
Обычно я за словом в карман не лезла, но тут почему-то молчала, не находя, что сказать в ответ.
Наверно, я показалась ей очень жалкой или просто выглядела усталой, почти больной, потому что внезапно она сказала совсем другим, более мягким тоном:
— Что с тобой? А ну расскажи.
Я рассказала ей все. И про маму, и про то, что от папы не было писем. И что я сплю и вижу снова очутиться дома, в Москве.
Она слушала, не перебивая.
— Пропуск есть? — спросила.
— Нет.
— Вот оно что.
Вынула из кармана ватника смятую пачку папирос, закурила новый «гвоздик».
— Что с тобой делать, просто не знаю, — сказала, глубоко затянувшись.
— И я не знаю, — сказала я.
Впервые мне ясно представилась вся необдуманность моего поступка. Надеялась на авось, и что же получилось? Все равно без пропуска мне в Москву никогда не попасть.
— Спрошу-ка я дедулю, что нам делать, — сказала женщина.
— Кого? — переспросила я.
— Дедулю.
Она открыла дверцу кабины, позвала негромко:
— Дедуля, а ну давай сюда…
Щупленький, невысокий человек вылез из кабины. Повел на меня улыбчивым глазом, потом глянул на нее.
— Чего, тетя Лена?
— Что с нею делать, посоветуй…
— Сейчас, — живо отозвался дедуля. На вид ему было не больше, но и не меньше тридцати. Один рукав старенькой, застиранной гимнастерки подвернут под пояс. Наверно, воевал, оставил руку где-то в бою, теперь, вчистую отвоевавшись, демобилизовался.
Тетя Лена неторопливо рассказала ему про меня. Он слушал ее, то поглядывая на меня, то на нее круглыми, веселыми глазами.
— А что, если мы ее возьмем с собой? — спросил он.
— С собой? — задумчиво повторила тетя Лена. Обернулась ко мне. — Если тебя застукают, то и мне не поздоровится, потому что везу без пропуска…
— А вдруг не застукают? — спросил дедуля и сам же ответил: — В самом деле, могут и не застукать…
— Конечно, ей без нас податься некуда, — все так же задумчиво продолжала тетя Лена. Долго стояла, не говоря ни слова, потом обернулась ко мне:
— Полезай в кузов, ложись в самом углу, поняла?
— Поняла, — радостно ответила я, взобралась на колесо, а с колеса прыгнула в кузов.
Тетя Лена и дедуля приехали в Спасск из Москвы за картошкой. В ту пору многие учреждения и заводы посылали своих снабженцев на машинах за картошкой в города и районы, не бывшие под немцем.
Дедуля работал в орсе номерного завода, там же шофером работала и тетя Лена, Елена Ивановна.
— Почему вы зовете его дедулей? — спросила я.
— За волосы, — ответила она. — Его у нас на заводе все так зовут.
Дедуля подмигнул мне, сдвинул бобриковую серую солдатскую ушанку набок, и я увидела совершенно белые, прямые волосы. И вправду дед дедом.
— Я с детства седой, — пояснил он мне. — Альбинос, что ли… — Подумал и добавил: — Ничего, и альбиносом жить можно, зато живой остался, правда, руку под Смоленском похоронил…
