Мы ехали около двух суток. Ночами я менялась с дедулей, он садился в кузов, а я в кабину, рядом с Еленой Ивановной.
Она вела машину щегольски, как бы козыряя своим уменьем, ловкостью, четкими движениями смуглых, красиво вылепленных рук.
На дороге нам встретилось четыре контрольных пункта.
Мы их благополучно миновали, солдаты читали проездные документы, спрашивали, что за груз она везет в Москву, потом отпускали на все четыре стороны.
Каждый раз Елена Ивановна говорила:
— Наконец-то! Пронесло!
И я понимала, она боялась за меня, ну, и, само собой, за себя, потому что, если бы меня нашли, ей бы тоже не поздоровилось…
— У меня и муж и сын на фронте, — призналась Елена Ивановна. — Оба на разных фронтах, сын на Кавказе, а сам — на Курской дуге. Уже раз был ранен, опять пошел воевать…
Разволновалась, быстро закурила свой «гвоздик», сказала:
— И все равно, если тебя найдут, ничего не поможет, и тебе и мне попадет на орехи…
Уже перед самой Москвой на контрольном пункте, как назло, попался особенно въедливый лейтенант.
Мало того что настойчиво светил фонарем прямехонько в лицо Елене Ивановне, пронзая ее острыми, молодцевато прищуренными глазами, мало того что несколько раз перечитал ее документы, шевеля губами, словно незадачливый ученик в школе, он еще пожелал взобраться в кузов.
Я лежала ни жива, ни мертва в своем углу, заваленная мешками с картошкой.
Спотыкаясь, он шагал по картошке.
— Вы, пожалуйста, поаккуратнее, — вежливо сказал дедуля. — А то своими сапогами всю картошку нам перемнете…
Лейтенант, не слушая его, шагнул дальше и упал.
Это меня и спасло. Хотя я и дала себе слово — лежать тихохонько, даже если он и наступит на меня, прямо вот так вот встанет и пойдет по мне своими сапогами, все-таки было боязно, а вдруг не выдержу, вскрикну? Или он сам внезапно увидит меня?
К счастью, лейтенант раздумал шагать дальше, соскочил на землю. До меня донесся его голос:
— Скоро поедете…
Я прижалась лицом к доске, отыскала в ней крохотную дырочку. Прямо передо мной было лицо лейтенанта, словно из дерева вырезанное, с тяжелой челюстью, небрежно выбритым подбородком. На миг узкие, прищуренные его глаза встретились с моими глазами, я мгновенно отпрянула, мне показалось, что он увидел меня.
Машина тронулась. Я засмеялась от счастья.
Все. Теперь уже не будет никаких контрольных пунктов.
Впереди Москва.
Мы остановились в негустой роще. Елена Ивановна постучала мне в кузов. Я соскочила на землю.
Было уже темно, очень тихо.
Неясно белели в темноте высокие прямые березы. Елена Ивановна стояла возле машины, жадно курила. Дедуля, мечтательно закинув голову, глядел в ночное небо.
Я подошла к Елене Ивановне, стала рядом с нею.
— Жива? — спросила она.
— А как же. А что?
Она старательно втоптала окурок в землю.
— А то, что не знаю, как ты, а я натерпелась страху.
— Ну и лейтенант попался, — сказал дедуля. — До того вредный, такому бы начпродом быть или в столовой вкалывать, цены бы тогда не было…
— Его работа такая, — сказала Елена Ивановна.
Вздохнула, глядя на зубчатые ветви ели, растущей напротив нас.
— Как-то там мои сейчас? Что с ними?..
Снова вынула новый «гвоздик», глубоко, с удовольствием затянулась.
— Мы сейчас где? — спросила я.
— К Удельной подъезжаем. Ты где живешь? — спросила она.
— На Шаболовке.
— Немного не по дороге, ну да ладно, довезем тебя до самого дома.
— Зачем? — воскликнула я. — Прекрасно доберусь сама.
Елена Ивановна усмехнулась.
— Слышь, дедуля, какая она у нас прыткая, хочет сама до дома добраться.
— В Москве нельзя ходить без ночного пропуска, — поучительно произнес дедуля. — Разве не слышала?
Я не ответила ему.
Родной, любимый мой город был рядом, рукой подать. Еще немного, самую малость, и я буду у себя дома, открою свою дверь и непременно, наверняка выну из ящика папины письма.
А может быть, папа дома? Вдруг по какой-нибудь причине его демобилизовали? Или у него командировка на несколько дней? Или маленький отпуск? И так бывает.
Елена Ивановна молча смотрела на меня, словно понимала мои мысли.
— Никогда вас не забуду, — сказала я.
Она усмехнулась.
— Забудешь.
— Нет, не забуду.
Она настойчиво повторила:
— Забудешь. В жизни столько разных людей встречается, всех не упомнишь.
Круто оборвала себя, решительно взобралась в кабину.
— Поехали, мне еще домой в Карачарово ехать и дедулю в Лосинку везти.
Машина снова тронулась. С каждой минутой Москва становилась ближе; казалось невозможным, невероятным, удивительным, что еще через какой-нибудь час, не больше, я буду у себя, на Шаболовке.
…Елену Ивановну я не забыла. Но больше нам не привелось с нею виделся. Ни с нею, ни с дедулей.
По моей ли вине или, как принято говорить, жизнь развела в разные стороны? Не знаю. А вот не встретились мы с нею больше, и все. Так как-то получилось…
Вика перешла в седьмой класс и только тогда простилась с детством, как полагала, окончательно, раз и навсегда.
