Я хочу сказать ему. Я так долго хотел сказать хоть кому-нибудь. Но может, Джейкоб прав: когда чему-то нет места в мире, эта вещь, оставленная в прошлом, разрастается и становится все более неузнаваемой. Это желание дать волю словам разбухает у меня в горле, заполняет все пространство в комнате, и вдруг я начинаю лепетать как ребенок, утираю глаза рукавами и пытаюсь притворяться, что моего брата не судят, его не отправят в тюрьму, это не кармическая расплата за все мои плохие поступки и дурные мысли.
– Я был там! – выпаливаю я. – Был там в день смерти Джесс.
Джейкоб не смотрит на меня, может, так и проще. Он трясет рукой чуть быстрее, потом подносит ее к горлу и говорит:
– Я знаю.
Глаза у меня лезут из орбит.
– Знаешь?!
– Конечно знаю. Я видел следы твоих кроссовок. – Он глядит поверх моего плеча. – Вот почему мне пришлось это сделать.
О боже мой! Джесс сказала ему, что я подглядывал за ней голой, пригрозила, что пойдет в полицию, и он заставил ее замолчать. Теперь я всхлипываю. Я не могу успокоиться.
– Прости меня.
Джейкоб не прикасается ко мне, не обнимает, не утешает, как сделала бы мама. Как сделал бы любой другой человек. Он продолжает махать пальцами, как веером, а потом повторяет за мной:
– Прости меня, прости меня, – будто эхо, лишенное всякой музыкальности, или дождь, стучащий по пустой жестянке.
Это эхолалия. Часть синдрома Аспергера. Когда Джейкоб был маленький, он повторял мои вопросы и бросал их мне обратно, как мяч в бейсболе, вместо того чтобы отвечать. Мама говорила – это то же самое, что цитирование фильмов, словесный тик. Так Джейкоб перекатывал слова во рту, будто пытался распробовать их на вкус, когда не знал, что ответить.
Но я все равно позволяю себе притвориться, что это его монотонный, как у робота, способ попросить прощения и у меня тоже.
В тот день по возвращении из суда вместо просмотра «Борцов с преступностью» я выбираю другое видео – домашнее, про меня самого в годовалом возрасте. Наверное, отмечали мой день рождения, потому что там есть торт, я хлопаю в ладоши, улыбаюсь и говорю слова вроде «мама», «папа» и «моко». Каждый раз, как кто-нибудь произносит мое имя, я смотрю в камеру.
Я выгляжу нормальным.
Мои родители счастливы. Мой отец там, а его нет ни на одном видео с Тэо. У мамы нет складки на переносице, как сейчас. Большинство людей снимают домашние видео, чтобы запечатлеть моменты, которые они хотят помнить, а не те, что предпочли бы забыть.
Но с этим видео все иначе. Вдруг, вместо того чтобы совать пальцы в торт и широко улыбаться, я стою и раскачиваюсь перед стиральной машиной, глядя, как одежда вращается по кругу. Лежу перед телевизором, но не смотрю его, а выкладываю дорожку из деталек конструктора лего. Отца в этом фильме уже нет, вместо него появляются какие-то незнакомые люди – женщина с кучерявыми желтыми волосами и в толстовке с кошкой опускается на пол и поворачивает мою голову так, чтобы я сфокусировался на пазле, который она положила передо мной. Женщина с ярко-голубыми глазами разговаривает со мной, если это можно так назвать.
Эти видео мама снимала как доказательства того, что я стал другим ребенком, не тем, с которым она начинала. Не знаю, о чем она думала, когда записывала их. Разумеется, мама не хотела сидеть и смотреть снова и снова эти визуальные эквиваленты пощечин. Может быть, она хранила их в расчете на то, что в один прекрасный день глава какой-нибудь фармацевтической компании вдруг приедет на обед, посмотрит эти записи и выпишет ей чек за нанесенный ущерб.
Я смотрю, и вдруг по экрану с шипением пробегает серебристая полоса, отчего я прикрываю уши, а потом начинается другой отрывок видео. Его случайно записали поверх оскароносного фильма про меня, ребенка-аутиста. Я тут намного старше. Это было всего год назад, я готовлюсь к выпускному в конце учебного года.
Видео снимала Джесс. Она пришла днем, чтобы посмотреть на результат приготовлений. Я слышу ее голос: «Джейкоб, ради бога, подойди ближе! Она тебя не укусит». Видео дрожит и качается, будто снято с машинки в парке развлечений, и снова раздается голос Джесс: «Ой! Что-то у меня не получается».
Камеру берет мама и снимает меня с моей спутницей. Девушку зовут Аманда, и она из моей школы. На ней оранжевое платье, вероятно, поэтому я отказываюсь подходить ближе к ней, хотя обычно делаю то, чего хочет Джесс.
Я как будто смотрю телешоу, и Джейкоб – это не я, а его герой. Это не я закрываю глаза, когда мама пытается сделать снимок на лужайке перед домом. Это не я провожаю Аманду до машины и сажусь на заднее сиденье, как делаю всегда. «О нет!» – произносит мама, и Джесс начинает смеяться. «Мы совсем забыли об этом», – говорит она.
