– Я ничего не знаю о деле, судья, – говорит она. – Меня оповестили об этих слушаниях только сегодня утром. Подсудимого обвиняют в убийстве, вы назначили слушания по дееспособности, позиция штата: до тех пор он должен остаться в тюрьме.
– Со всем к вам уважением, Ваша честь, – начинаю я, – но я полагаю, суд должен выслушать мать моего клиента и психиатра.
Судья делает мне знак продолжать, я жестом подзываю Эмму выйти к месту, где дают показания свидетели. У нее под глазами темные круги, руки трясутся. Она убирает их с барьера и кладет на колени, чтобы судья не видел.
– Пожалуйста, назовите свое имя и адрес, – прошу я.
– Эмма Хант… дом сто тридцать два по Бёрдсей-лейн, Таунсенд.
– Джейкоб Хант, обвиняемый по этому делу, ваш сын?
– Да.
– Вы можете сказать нам, сколько Джейкобу лет?
Эмма откашливается.
– Ему исполнилось восемнадцать в декабре.
– Где он живет?
– Со мной, в Таунсенде.
– Он посещает школу? – спрашиваю я.
– Он ходит в Таунсендскую региональную старшую школу; он в последнем классе.
Я смотрю прямо на нее:
– Мисс Хант, есть ли у Джейкоба какое-либо особое заболевание, которое заставляет вас беспокоиться о его благополучии, пока он в тюрьме?
– Да. Джейкобу поставлен диагноз «синдром Аспергера». Это высокофункциональный аутизм.
– Как влияет синдром Аспергера на поведение Джейкоба?
Эмма на мгновение замолкает, опускает взгляд.
– Когда он решает сделать что-нибудь, ему нужно сделать это немедленно. Если это невозможно, он начинает сильно нервничать. Он почти не выражает эмоций, счастлив он или печален, не участвует в разговорах сверстников. Понимает все слова очень, очень буквально: если вы скажете ему, например, чтобы он ел с закрытым ртом, он ответит, что это невозможно. У него проблемы с гиперчувствительностью: яркий свет, громкие звуки и прикосновения, даже легкие, могут вывести его из равновесия. Он не любит быть в центре внимания. Ему нужно знать, когда именно что-то произойдет, и, если распорядок дня нарушается, он становится очень нервным и начинает еще сильнее отличаться от окружающих: хлопает себя руками по бедрам, разговаривает сам с собой, без конца повторяет фразы из фильмов. Когда ситуация становится для него невыносимой, он прячется куда-нибудь – в шкаф или под кровать и перестает разговаривать.
– Хорошо, – говорит судья Каттингс. – Значит, ваш сын неуравновешен, все понимает буквально, хочет поступать так, как ему нравится, и жить по своему распорядку. Это очень похоже на поведение подростков.
Эмма качает головой:
– Я плохо объясняю. Это больше, чем просто понимание всего буквально или желание следовать определенному распорядку. Обычный подросток сам решает ни с кем не общаться… для Джейкоба это не вопрос выбора.
– Какие изменения вы заметили в сыне с момента заключения его в тюрьму? – спрашиваю я.
Глаза Эммы наполняются слезами.
– Это не Джейкоб, – отвечает она. – Он намеренно вредит себе. Он почти ничего не говорит. У него снова проявляется самостимуляция – он хлопает руками, пружинит на пальцах ног, ходит кругами. Я пятнадцать лет потратила на то, чтобы сделать Джейкоба частью этого мира, не позволить ему замкнуться в себе… и один день в тюрьме все повернул вспять. – Она смотрит на судью. – Я просто хочу, чтобы мой сын вернулся, прежде чем до него будет уже не достучаться.
– Благодарю вас, – говорю я. – Это все.
Встает Хелен Шарп. Она ростом не меньше шести футов. Неужели я это только сейчас заметил?
– Ваш сын… его когда-нибудь раньше сажали под арест?
– Нет! – восклицает Эмма.
– Его когда-нибудь задерживала полиция?
– Нет.
– Были ли случаи в прошлом, когда вы отмечали регресс в поведении сына?
– Да. Когда планы меняются в последнюю минуту. Или когда он расстроен и не может выразить свои чувства словами.
– Тогда нет ли вероятности, что его нынешнее поведение не имеет отношения к заключению в тюрьму, а вызвано чувством вины за совершение ужасного преступления?
Эмма густо краснеет:
– Он никогда не сделал бы того, в чем его обвинили.
– Может быть, мэм, но в данный момент вашего сына держат под стражей за преднамеренное убийство. Вы ведь понимаете это?
– Да, – сухо отвечает Эмма.
– И ваш сын помещен в заключение под защитой, так что его благополучию и безопасности ничто не угрожает…
– Если его безопасность – не проблема, стали бы его помещать в камеру с мягкими стенами и полом? – возражает Эмма.
Мне хочется подскочить к ней и хлопнуть ладонью в ладонь.
– Вопросов больше нет, – говорит прокурор.
Я снова поднимаюсь:
– Защита вызывает доктора Мун Мурано.
Имя психиатра Джейкоба, может, и звучит так, будто она выросла в коммуне, но так жили ее родители. Она, вероятно, взбунтовалась и вступила в общество юных республиканцев, потому что явилась в суд в деловом костюме, на убийственных каблуках и с узлом волос на голове, затянутым так туго, что он практически служит подтяжкой для лица. Я задаю несколько вводных вопросов о ее личности и образовании, а затем спрашиваю, откуда доктор знает Джейкоба.
– Я работаю с ним уже пятнадцать лет, – говорит Мурано. – В связи с синдромом Аспергера.
– Расскажите нам немного об этом заболевании, – прошу я.
