– Зато никакие микробы не попадут, – втолковывала ему бывшая медсестра. – Я за свою жизнь знаешь, сколько таких ран видела, не чета твоей. На войне бы вообще на это наплевали, подумаешь, ссадина. Да сейчас не военное время-то. Когда кругом тишина и спокойствие, раны долго заживают. Еще и природу замордовали. У меня Нюрка, племянница внучатая, живет прямо в сосновом бору, так, представляешь, Сашок, любой порез или ранка мгновенно исцеляются, как будто заговорил кто. Вот что воздух целебный творит. Эх, Семена надо было туда отправить…Ты куда с утра пораньше собрался-то?
– Пойду тетрадку искать.
– Далась тебе тетрадка эта!
– Для очистки совести, Вера Ивановна, а вдруг найдется?
– Ну ладно, беги давай. Дверь открыта.
Она убрала стул, на котором восседал Нахимов, спрятала в ящичек ножницы и опять принялась за приключения бедовой Анжелики, маркизы ангелов.
Нахимов вышел из корпуса и с наслаждением, всей грудью, вдохнул воздух. Несмотря на ранний час, бодрствовали не только соловьи, раскатывающие трели в лесу, юркие, как ртуть, воробьи, по-хозяйски обшаривающие все закоулки в поисках съестного да белобокие сороки, нахально отсвечивающие черно-фиолетовыми крыльями. В сторону Москвы прогрохотала электричка, то появляясь, то скрываясь, в набирающей силу листве деревьев.
На спортивной площадке играли в футбол студенты, похоже, еще не ложившиеся вовсе спать и высыпавшие гурьбой на утреннюю разминку. Присмотревшись, Нахимов узнал в них студентов ФФКЭ, «квантов». Двухметрового гиганта Бочкарева, прославленного исполнителя песен собственного сочинения трудно было не узнать. Он выглядел, как всегда, Гулливером среди остальных игроков. Смешно поднимая ноги, Бочкарев пытался преградить дорогу, но все-таки его стихией наверняка являлся воздушный баскетбол, а не по-пластунски ползущий, вкрадчивый землекоп футбол.
Нахимов, оглядываясь на возбужденно кричащих футболистов, такой же легкой рысцой выбежал на Первомайскую, и здесь его ожидал сюрприз в виде совершающего пробежку почтенного, уже изрядно полысевшего, с заметным брюшком, профессора общей физики Алексея Вениаминовича Баронова.
Баронов среди студентов слыл классным преподавателем, а, значит, и был таким, потому что народ, как говорится, не обманешь. Он прекрасно знал свой предмет, и, к восторгу слушателей, принадлежал именно к тому сорту лекторов, которым вовсе не безразлично, понимают ли его науку студенты или безвольно и механически внимают степенным разглагольствованиям. Профессор буквально пытался вбуравить суть физики в девственные, как ему всегда казалось, головы присутствующих в аудитории слушателей. Но сейчас во время пробежки им обуревали вопросы не физики и методики ее преподавания, а касающиеся личной жизни.
«Самое главное – понизить давление. Сто шестьдесят на сто – это некоторый повод для беспокойства, – думал вслух Баронов, ритмично размахивая маленькими ручками, ибо и сам он был небольшого росточка. – Несомненно, что занятия спортом – панацея от всех болезней. Повысилось давление – принял получасовую таблетку бега, и все в порядке. Да и для мужского дела крайне полезно».
А мужское дело для Алексея Вениаминовича Баронова было, как никогда, важно. Он жил в пятиэтажном доме в Долгопрудном, недалеко от института. А всего пару месяцев назад своим домом считал огромную четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, которую еще совсем недавно делил со своей первой, и, как казалось, единственной половиной Полиной Гавриловной. Но не тут-то было. Физико-математический ум шестидесятилетнего профессора не удовольствовался четким делением единицы на два, что давало округлое рациональное число. И он пустился во все тяжкие, соорудив извечный треугольник, где в одной из вершин находилась отринутая им Полина Гавриловна. Та приняла измену мужа хладнокровно, но отрезала все пути к отступлению. Воззвав к его лучшим человеческим качествам, отписала и квартиру, и дачу, и новенькую «Волгу» себе. Баронов, плывший последние полгода на волнах счастья и молодецкого разврата, махнув рукой, согласился. Прелести юной аспирантки Марины Петренко, писавшей под его руководством диссертацию на тему сверхтекучих жидкостей, затмевали все понесенные им материальные потери.
С удвоенной силой принялся профессор за занятия физкультурой, с интересом читал статьи Амосова да искал интервью разных долгожителей, подобных знаменитому художнику Борису Ефимову, разменявшему девятый десяток и явно не собирающемуся останавливаться на недоступном для большинства людей рубеже.
