– Благодарю вас. Вы мне льстите. В плане философском я рассматриваю искусство несколько шире, нежели принято обыкновенно понимать. Искусство, по-моему, это не только музыка, живопись, поэзия и так далее. Это лишь некоторые частные формы. Искусство – это всё прекрасное, созданное искусственным путём. Причём прекрасное в своём роде. В своей, если так можно выразиться, системе координат. Прекрасным может быть, например, мост, теорема, дом, симфония, лыжи. Я бы сказал так: прекрасное это равновесная система, в которой все составляющие её части взаимно уравновешены. Гармония – это и есть равновесие. Вы меня понимаете? Когда нет ничего лишнего. Антитеза искусству является естество. Это то, что создано природой. В системе представлений зоолога лягушка тоже может быть прекрасной, хотя для многих простых людей она отвратительна.
– Скажите, Александр Христфорович, вы думаете о смерти?
– О смерти? – переспросил Неделя, выражая крайнее удивление учащённым скрипом кровати. – Ещё чего не хватало! Чего о ней думать? Она сама придёт, когда наступит срок. Раньше думал, в молодости. А потом я представил себе, что лет, скажем, через сто на земле не останется никого, кто теперь живёт вместе со мной на этом шарике. И часто портит мне настроение. Ужасно много дураков. И сразу стало как-то легче. Я осознал себя в большой и весёлой компании. На миру и смерть красна. Однако я твёрдо придерживаюсь правила: Memento mori! Нам надо торопиться.
– Всё-таки удивительное дело! – сказал Брюханов, не скрывая раздражения. – До чего люди точных наук назойливо пытаются объяснить всё, буквально всё. Даже искусство, эта «езда в незнаемое», не может оградить себя от их грубого посягательства.
– Мы такие, – усмехнулся Неделя. – Ну, ладно, Всеволод, Филиппович, – прибавил он, поднимаясь с кровати. – На сегодня, пожалуй, достаточно. Мы с вами неплохо поупражнялись в умственной эквилибристике. Иногда полезно облечь чепуху в наукообразную форму. Пора бриться.
– Так это всё были шутки? – произнёс растерянно и разочарованно Брюханов. – Признаться, я так и думал. Скажите, уважаемый Александр Христофорович, когда вы бываете настоящим?
Но Неделя не успел ничего ответить, потому что в этот момент, погас тусклый свет, и в пятнадцатую палату вползла холодная темнота. Вслед за нею устремился с каждой минутой увеличивающийся мороз. За стеной, в коридоре, послышался топот ног, смех, визг и крики: «Авария! Авария!» А кто-то вообще прокричал несуразное: «Вот тебе, бабуся, и Юрьев день!»
X
Ей показалось, что под полом скребутся мыши. Света капризно топнула ногой – тихий скрежет прекратился. Но через минуту снова возобновился. Теперь он возник гораздо выше пола – кто-то явно царапался в дверь. «Ах! – догадалась Света. – Какая я набитая дура. Это не мыши, это режиссёр припёрся и царапает ногтями дверное полотно. Это у него такая миленькая шутка. Вместо того, чтобы просто постучать в дверь костяшкой пальца».
Она кокетливо, но элегантно дотронулась с разных сторон до сложной причёски «вшивый домик», позаимствованный ею из кинофильма «Бабетта идёт на войну», убедилась ощупью, что она в порядке, и на время успокоилась. Заглянула мельком в зеркало, оценила свои красивые глаза, с подведенными жирным чёрным карандашом тяжёлыми веками, поправила пальчиком отогнувшуюся ресничку. Показала зеркалу кончик розового языка, сморщив маленький, облупившийся от горного солнца носик. Одёрнула пёстрый свитер, облегавший её аппетитные формы сдобного тела. Провела, любовно поглаживая себя руками по бокам, кокетливо отклоняя голову. И громко крикнула приятным каркающим голосом:
– Да-да! Входите, дверь открыта.
Вошёл, неуклюже переставляя ноги, обутые в горнолыжные ботинки, стараясь не грохотать ими по полу, громоздкий, как шкаф, Юрий Гаврилович Лесной. Он был очень большой, толстый, и лицо у него было большое, доброе и круглое, как опара на дрожжах. Сквозь роговые очки смотрели сильно увеличенные стёклами близорукие, грустные и насмешливые серые глаза.
– Здравствуйте, Светлана свет-Аркадьевна!
– Ах, это вы, Юрий Гаврилович! – отозвалась Света, сделав удивлённую прелестную улыбку, и посмотрела, скосив свои красивые глаза чуть в сторону и чуть кверху.
– Увы, доктор, это я, – ответил Лесной гудящим, будто из бочки, басом и улыбнулся большой доброй улыбкой.
– Перестаньте, пожалуйста, называть меня доктором к месту и не к месту. Вы не на приёме, – капризно и строго возразила Света, снова ощупывая свою причёску и заводя глаза.
– Слушаю и повинуюсь! – Лесной смиренно склонил свою толстую голову, начиная ухаживание. – О, повелительница! Больше не буду. Вы одна?
– Как видите! – Света фыркнула и широко обвела рукой вокруг себя, вертясь на стуле.
– Хм. Действительно…Я, кажется, обмишурился. А где же Кира? – поинтересовался Лесной, чтобы как-нибудь продолжить разговор, грозящий зайти в тупик. «Экая скучная стерва! – подумал он тоскливо. – Но обольстительна невероятно».
