– Не знаю. Скорее всего, вышла, Юрий Гаврилович. Думаю, не насовсем, в смысле не навеки. Возможно, отправилась керосинить с утра пораньше. Вот! – она вдруг показала Лесному игривый язык. Он выглядел бледным по сравнению с ярко накрашенными полными, словно надутыми, губами.
– Однако странное дело, – прогудел Лесной, – не могут для единственного врача выделить отдельную палату. Форменное безобразие. Докторам тоже требуется покой и уединение. Это так естественно.
Света оживилась, тема эта её давно волновала, и она обрадовалась возможности о ней поговорить.
– Это всё Натан Борисович! – подхватила она с горячностью. – Представляете! Я ему об этом уже раз двести говорила. Даже уходить собиралась в «Красную Звезду». Но у них свой доктор есть. И потом, скажу вам откровенно, я боюсь этого Тропфа. Он просто псих. Надо же такое придумать: повесить машину на дерево! А Левич всё шуточками отделывается. Светик, Светик! Надо потерпеть. Бог терпел и нам велел. Только и знает, что хамить. Что я ему, в самом деле, девчонка, что ли! У него одни туристы на первом плане. И чтобы начальство было довольно. Типичный подхалим. На своих работников ему наплевать. Просто возмутительно! Доработаю до конца смены – и пламенный привет! Больше никогда в жизни ноги моей не будет на этой турбазе. Не смейтесь, пожалуйста, Юрий Гаврилович, я вполне серьёзно. Это просто какой-то бардак!
– Вот как! – сказал Лесной, усмехнувшись, и взглянул на Свету с нескрываемым удивлением, как будто видел её впервые. – И куда же вы потом, Светлана Аркадьевна?
– Хочу в аспирантуру, Юрий Гаврилович, – ответила Света с таким загадочным выражением красивого лица, что Лесной насторожился.
– Да-а, – густо вздохнул он. – Нынче все хотят в аспирантуру. Всем надо остепениться. Это похвально, – сказал он, окая. Близорукие глаза его смотрели сквозь очки грустно и тревожно.
– С другой стороны, Юрий Гаврилович, у меня есть мечта. – Света сделала свои глаза ещё краше. Лесной чуть не задохнулся от восторга.
– Какая же? – едва выговорил он.
– Это секрет, – сказала Света и вновь потрогала причёску.
– Если это секрет, то я не смею просить вас мне его открыть.
Света задумалась, потупив очи. Потом сказала:
– Так и быть, для вас я его открою. Мне ужасно хочется сняться в кино. Конечно, лучше в главной роли, но, в конце концов, это не обязательно. Как вы считаете, Юрий Гаврилович, у меня это может получиться?
– С вашими внешними данными у вас получится всё, милая Светлана Аркадьевна. О ваших внутренних данных я не говорю, потому что пока я с ними, к сожалению, не знаком.
– Фу! Как вам не стыдно! Я всё же женщина, Юрий Гаврилович, и вправе требовать к себе уважения.
– Помилуйте, Светлана Аркадьевна! Я не имел в виду ничего такого. Предосудительного и двусмысленного.
Света была научена жизненным опытом, что мужчин надо брать измором и загадочностью. Поэтому она прошептала едва слышно, но достаточно, чтобы её слова достигли больших ушей Лесного: «Боже, какой дурак!». Возможно, Лесной не расслышал этих лестных для него слов. Или сделал вид, что не расслышал. Он спросил:
– Мне говорили, что вы замечательно поёте, это правда?
– Насколько замечательно это у меня получается, судить не мне, Юрий Гаврилович. Но я действительно немножечко пою. Особенно когда выпью советского шампанского или игристого цимлянского. – Она звонко хрипло расхохоталась, восхитившись своей удачной шуткой, демонстративно обнажая красивые влажные зубы, чуть-чуть щербатые и отогнутые кпереди, что делало её улыбку не только обаятельной, но ещё вдобавок и оригинальной.
«Красивая стерва!» – вновь подумал Лесной, откинувшись на стуле, который жалобно затрещал, предупреждая, что готов развалиться, если сидящий на нём медведь будет продолжать в том же духе.
– Хотелось бы послушать, – проговорил Лесной прямым намёком. – «Спой светик, не стыдись», как высказался когда-то Иван Андреевич.
– Какой ещё Иван Андреевич? – насторожилась Света.
– Это один из моих знакомых, – ответил Лесной, нахально позёвывая. – Я, может быть, вас с ним познакомлю.
– Он имеет отношение к кинематографу?
– В известной мере.
Света решила, что следует развить наступление. Она оглядела Лесного с ног до головы затуманенным взглядом чего-то многообещающего и произнесла красноречиво, как говорящая ворона, вообразив себя перед камерой:
– Ну, и видок у вас, Юрий Гаврилович! Настоящий комик.
– Да, – усмехнулся Лесной и развёл большими руками. Он посмотрел сквозь очки на свой живот и выглядывающие из-под него толстые, как у слона, ноги. – Видик, кажется, действительно весьма и весьма нелепый. Что поделаешь! Охота пуще неволи. А лыжи пуще охоты. «Зима приходит – и я норвежец. Норвежец до первых весенних дней», – продекламировал он с хорошо поставленной дикцией густого голоса.
