Маслов, причинивший ему в свое время бездну хлопот и неприятностей.
Правда, он от всех или почти от всех получал письма, но все-таки безошибочно помнить, кто живет в поселке
Палатка, Магаданской области, а кто – в грузинском городе
Самтреди, кто защитил кандидатскую диссертацию, а кого выбрали в правление колхоза «Свет Октября», было тоже не просто.
Афанасий Семенович очень любил разговаривать о бывших своих воспитанниках и мог о каждом рассказать бесконечное количество историй. Но на этот раз он прервал поток вопросов и несколько продвинулся ближе к делу, спросив:
– Ну, а как у тебя дела, Степа?
– Вертятся, – сказал Степан необычайно бодро. – Как говорится, дела идут, контора пишет.
Афанасий Семенович искоса взглянул на него и сразу отвел глаза. Степан наливал чай и, кажется, не заметил этого. Афанасий Семенович взял чашку, насыпал сахар, размешал его не торопясь, отпил немного и поставил чашку на стол.
– Что, дел мало получаешь?
– Да нет, дела есть, – уклончиво ответил Степан. Он понимал отлично: Афанасий уже догадался, что Степан от своих дел не в восторге. Не отвертишься, придется все равно рассказывать. Но Степан не любил жаловаться и считал, что негостеприимно начинать разговор со своих собственных горестей.
– У меня к тебе дело, Степа, – сказал Афанасий Семенович. – Ты Груздева помнишь? Он был постарше тебя лет на пять. Они еще вчетвером всегда ходили.
– Братики? – спросил Степан.
– Вот-вот, братики.
– Помню. Ну как же, они мне всегда казались такими взрослыми, почти как вы сами. Еще бы – тринадцать лет и восемнадцать! В детстве каждый год играет роль.
– Ну, а Груздева-то самого помнишь?
– По совести говоря, нет, всю четверку помню.
– Ну ладно, суть не в этом. Тебе на работу скоро идти?
– Час еще есть.
– Ну хорошо. Тогда я тебе расскажу, что случилось с этим Груздевым.
Рассказ о Петьке занял немало времени. Афанасий
Семенович историю особенно не приукрашивал. Из его слов можно было понять, что Петька совсем не жертва ущемленного самолюбия или каких-нибудь других серьезных и глубоких причин. Получалось так, что просто человек разболтался, спился, опустился и в оправдание себе придумал это оскорбленное самолюбие, стал врать братикам в письмах, бросил жену с ребенком, завел дружбу с темными людьми. Перед Степаном вырисовывалась довольно неприглядная фигура. Степан, однако, пробыл в детском доме у Афанасия не один год и отлично знал, что директор своих воспитанников хвалит очень редко, а ругает часто и не всегда по заслугам. Знал и то, что о тех воспитанниках, которых Афанасий не любит – а попадались и такие, хотя и не часто, – так вот о таких Афанасий по возможности старается вообще не говорить.
Степан слушал рассказ с большим интересом. История
Пети показалась ему не совсем обыкновенной, и, хотя
Афанасий Семенович всячески снижал ее драматизм и напирал на ее, так сказать, обычность, Степану показалось, что дело тут не так просто.
Чай остывал в его чашке; он откинулся на спинку стула и слушал, приоткрыв рот, как приоткрывал рот когда-то, слушая в детском доме сказки или страшные истории, которые любили старшие мальчики рассказывать младшим.
Он вообще чувствовал себя почему-то снова ребенком.
Снова он сидел с Афанасием, снова слушал его, и вдруг ему даже пришла в голову мысль, что Афанасий рассердится и прикрикнет: «Закрой рот, что ты ворон ловишь!» Он не удержался и улыбнулся.
– Что такое? – спросил Афанасий Семенович. Степан объяснил, почему ему стало смешно, и оба они посмеялись.
Потом Афанасий продолжал рассказ, и через минуту Степан снова слушал его с приоткрытым ртом.
История Петьки принимала все более драматический характер. Он уже получил телеграмму от Нины и заметался, торопясь удрать, пока братики не приехали. На вечер условлено ограбление Никитушкиных. Клятов должен зайти за ним. Клятову он должен двести рублей. Он оставляет письмо братикам. Он решает ехать к Афанасию
Семеновичу. Поезд, нужный ему, уходит в двенадцать ночи. До двенадцати надо скрываться от братиков, от Тони, от Клятова. На вокзале опасно. Братики могут сразу поехать домой и прийти на вокзал. Клятов может додуматься и явиться туда же. Он идет в кино. Он не помнит даже, какая была картина. В половине двенадцатого кончается сеанс, и он торопится на вокзал. Оказывается, он голоден.
Раньше он этого не замечал. Он заходит в ресторан и покупает пакет с двумя булками, в которые засунуты котлеты, и двумя яйцами. Кто-то окликает его. Он решает, что его настигли братики или Клятов, и, не глядя, кто его окликнул, бежит на перрон. Он входит в вагон, и поезд сразу же трогается.
– Вот в каком он был состоянии, – говорит Афанасий
Семенович и отхлебывает уже остывший чай.
– Степа, – кричит из передней уже знакомый Афанасию
Семеновичу голос, – ты на работу не опоздаешь?
– Нет, нет, Яков Ильич, – отвечает Степа.
Дверь отворяется, в комнату заглядывает пожилая женщина.
