Домик у подножья полностью

– Ты внезапно повалился на землю и упал прямо лицом вниз, – голос Вани на удивление звучал уверенно, и если бы он повторил эту фразу несколько тысяч раз, то и сам бы в нее поверил. Но нет, Толик зачарованно наблюдал за бандой. Под глазом начал разливаться фиолетовыми красками фингал. Засохшая кровь застыла на подбородке. Он не понимал, что происходит, а Ваня тем временем твердо продолжал, – тебе надо пойти домой, умойся, поспи. Не пойму, как ты так умудрился упасть…

И друзья ушли. Развернулись и пошли прочь, оставляя за собой непонимающие налитые кровью голубые глаза. Не говоря друг другу ни слова, они молча шагали прочь от изумленного долговязого скелета.

На пожелтевших страницах стали развертываться основные события повести, но Ваня думал совершенно о другом. Слова, рьяно скачущие друг за другом, открывали картину погони, как ревущая толпа старается поймать громадного ребенка, случайно убившего женщину. Вот Ленни притаился возле реки, дожидаясь своего друга. Но в голове Вани засела картина избитого Толика. Что теперь они будут делать?

Заслышав знакомые голоса за окном, он мигом спрыгнул с кровати и осторожно подошел к окну, так, чтобы его не было видно. Голоса принадлежали Максу и Тиме. Они оживленно о чем-то переговаривались, размахивая руками. За ними плелся Толик. На его лице уже не было видно следов засохшей крови, отчего страшная картина избиения несколько сгладилась. Под глазом, по-прежнему, пестрел фингал, но теперь он смотрелся не так ярко, как после избиения. Тем не менее, все лицо его было опухшим, а сам Толик пребывал в сонном состоянии, бросая мутный взгляд себе под ноги. Прохожие могли подумать, что он напился (что было логично, учитывая его не самых культурных родителей), но Ваня знал правду. И как же он надеялся, чтобы эта правда принадлежала только ему с друзьями.

Внезапно взгляд Макса упал на светящееся окно, и Ваня невольно пригнулся. Он понимал, что они его не увидят, но инстинктивно стал отползать от окошка. Спустя некоторое время, он аккуратно высунулся из укрытия и увидел, как троица направилась к подъезду, где живет Толик.

Они получат по заслугам, – пронеслось в голове Вани, и он с яростью упал на кровать. Бессильная ненависть охватила его. Он, сморщив лицо, будто проглотил дольку лимона, безучастно смотрел в стену.

– Ты в порядке? – в дверях возник отец. Мелкие глаза смотрели на сына из-за привычных очков. Мама говорила, что в молодости у папы было отличное зрение, падать оно начало после того, как у них появился замечательный сын. Ваня всегда помнил отца исключительно в очках. Ярко карие глаза моргали, смотря на сына.

– Да, – ответил Ваня. Отец продолжал топтаться на месте, и мальчик улыбнулся. Он прекрасно знал папу и понимал, что тот не верит его словам. Но спросить напрямую не хочет. Может, боится. Ваня стал замечать, что родители все реже и реже спрашивали его про успехи в школе, о его мечтах и так далее. Ваня все равно бы ничего им не сказал. Он любил молчание.

– Если что-то случилось, можешь поделиться со мной этим, – нашел в себе силы продолжить отец. Нелегко каждый раз задавать один и тот же вопрос, наперед зная ответ – все хорошо. Родители поначалу боялись отчужденности сына, а мама вообще стала думать о том, что ее ребенок психически болен. Но затем они смирились с этим. Ваня был замкнутым подростком, но ведь это – не новость. Он спрашивал отца и мать о том, что у них творится на работе, интересовался их планами на лето и так далее, но о себе говорил крайне мало. И никто кроме него самого не знал, почему. Ответ был прост – он презирал сам себя. Неуверенный в себе он уже с детских лет стал понимать, что миллиарды детей лучше, чем он. Ничем не отличаясь от других, он боялся рассказать маме про очередную пятерку в школе, думая, что это никому не интересно. В конце концов, он твердо уверовал, что за него лучше всего будут говорить его дела и поступки. Такой была его главная философия жизни. И надо сказать, она его устраивала.

Появившийся животик, смущенно выпирал сквозь рубашку и свисал над джинсами. Папа стал полнеть, может быть, кризис среднего возраста, может быть, стресс. Толком даже сам отец не понимал, отчего начал стремительно набирать вес. Он сам был из числа молчаливых, поэтому никогда не злился на сына, в отличие от его матери. Она, привыкшая делиться со всеми своими секретами и планами, сгорала от злости, когда Ваня молча проходил мимо нее, неся в руках грамоту за отличную учебу.

– Он не доверяет мне, – кипятилась мать, а отец ее успокаивал.

– То, что он не любит говорить о себе, не означает сокрытие тайны, – говорил отец, – возможно, молчание и есть главный признак доверия.

Так или иначе, Ваня был единственным сыном в семье, поэтому родители смирились с его нежеланием делиться своими проблемами, отчего в семье редко вспыхивали ссоры. Папа, кивнув, вышел из комнаты, а Ваня, отложив книжку, стал готовиться ко сну.