— Вот уж чего не знаю. Дворец пионеров это, — говорит шофер. — А вы, видать, старый Иркутск помните? Ну, так я вам сейчас одно место покажу. Нипочем не угадаете.
Мы выезжаем к большому скверу, огороженному солидными домами. На одном вывеска «Гостиница Ангара». Масса цветов, сверкает перевивая струи фонтан посередине, вокруг деревья и ряды аккуратно подстриженных кустов. С одного конца высится нарядный дом с лепными украшениями и башенками по бокам, с другого вытянулось казенного вида серое пятиэтажное здание, над которым развевается флаг. Что это? Я не помню никакого сквера в центре города. Или это?.. Неужели?..
— Тут по краям церкви стояли. Обе снесли, — поясняет шофер.
— А зачем?.. — глупо спрашиваю я.
— Вот уж мне не доложили — зачем, — весело отвечает шофер, — Это Дом Советов, — указывает он на здание с флагом. — Красиво, а?
Андрей делает мне страшные глаза, а я вдруг ясно вижу просторную пыльную площадь, на которой в будние дни происходили солдатские учения и которая на пасхальной недели превращалась в шумную, нарядную ярмарку, звенящую криками продавцов и балаганных зазывал, визгом, взлетающих на качелях девиц и звуками духового оркестра. С одной стороны ее высился собор — я совсем недавно читала в чьих-то воспоминаниях, что красотой и величественностью он мог потягаться с Петербургским Исакием, на всю Сибирь известный собор, а с другой Тихвинская церковь — старинная, двухэтажная, очень уютная, про которую дедушка, вообще-то несклонный к высокопарности, сказал как-то, что у нее сами стены источают покой и прощенье.
— Красиво! — упавшим голосом ответила я. — А вы не знаете, где Дегтевская улица? Она тут где-то начиналась. Мы там жили.
— Вот тут, гражданка, вам повезло, — радостно отвечает шофер, — Улицы-то в основном переименованы, старорежимные названия и не помнит никто, да у меня тесть на этой улице родился и вырос и по-новому звать ее отказывается. Вот она — до самой Ангары идет.
Да, это Дегтевская улица. И дом — вон он. Стоит. Красный кирпич, побуревший от времени. Крытый подъезд. И тут воспоминания с такой силой набрасываются на меня, что, подавляя их, я испытываю физическую боль в груди и горле. Я продолжаю разговаривать с шофером, что-то говорю Вале, детям, а сама убеждаю воспоминания повременить немного. Потом, потом, ночью во всем разберусь… Как же это я умудрялась гак долго держать их под спудом?..
Когда мы возвращаемся в теплушку, мама внимательно смотрит на меня, выслушивает бодрый, несколько сбивчивый рассказ о том, что нам удалось повидать, поит нас чаем, а потом незаметно для других кладет руку на мою. И я, собирая чашки, незаметно касаюсь губами ее щеки. Все.
Ночью, когда вагон засыпает, я сдаюсь. Даже не пытаюсь сопротивляться натиску воспоминаний. Они бегут перед глазами, то строго последовательно разворачивая действие, то выхватывая вдруг какой-то эпизод, высвечивая его.
Первые годы в огромной, похожей на музей, дедушкиной квартире пролетели незаметно. Утром дом пустел. Таня, братья и Сережа — дядя, ровесник моего старшего брата — уходили в гимназию, дедушка — в судебную палату, которая находилась в том же дворе. Мама сидела у него в кабинете и что-то писала — приводила в порядок библиотеку, Я же, обнаружив в гостиной такой же китайский шкаф, как тот, что был у нас в Плоцке, часами путешествовала с китайскими принцессами по ступенькам их дворца, А иногда ложилась на шкуру бурого медведя, положив перед собой книгу, и читала, забыв обо всем на свете.
Зима стояла лютая. Гулять меня почти не водили. В доме пылали печи, и истопник, осторожно ступая, проносил по коридору все новые и новые охапки дров. Часам к трем, к обеду, дом оживал — возвращались с занятий гимназисты. За обеденный стол только своих садилось четырнадцать человек, да еще обычно приходило человека три-четыре знакомых. Я сидела рядом с мамой, старалась есть так, чтобы мне не делали замечаний и внимательно слушала разговоры. Только мало что понимала. Война, война, война, фронт, раненые, убитые, Распутин, дума, в газетах пишут, папа пишет… Мальчики о чем-то горячо спорили, а дедушка останавливал их, говоря, что они еще слишком молоды, чтобы судить. После обеда мама и ее сестры уходили — сначала учились на курсах сестер милосердия, потом стали дежурить в госпитале. Весной 1915-го года старший брат окончил с золотой медалью гимназию и уехал в Киевское артиллерийское училище. С ним вместе уехал и наш юный дядя Сережа. Через год также блестяще закончил гимназию и второй брат и уехал на фронт добровольцем. Дважды за это время мы с мамой ездили на свиданье с папой — один раз в Петербург, другой — в Киев.
