Перед Рождеством 1916-го года папа приехал к нам в Иркутск. Елка, подарки, музыка, шумные игры. А вечером взрослые собрались в гостиной у круглого стола и горячо говорили о чем-то мне непонятном и невеселом. Я побрела в комнату сестры, откуда слышались звуки музыки. Там собрались подруги сестры и большие мальчики. Один из них, высокий и худенький, забавно изогнув брови пел что-то о мокрых бульварах и о кокаинеточке (мне тут же представилась девочка с локонами, как у меня — на моем языке они назывались «коки-лёки», — она бежит по мокрым дорожкам, ей холодно и страшно). Но тут сестра обрывает игру и поспешно выпроваживает меня из комнаты.
— Иди, иди, займись своими игрушками — вон тебе сколько надарили. Не вертись под ногами.
Я с достоинством удаляюсь, но достоинства хватает только до дверей спальни. Хватаю мишку, бегу с ним в слабо освещенный дедушкин кабинет, забиваюсь с ногами в кожаное кресло и заливаюсь горьким плачем. Там меня и находит папа. Он берет меня на руки. От его непривычной военной формы пахнет чем-то непривычным. Он подсаживается со мной к роялю и начинает рассказывать сказку собственного сочинения про то, как крот и ежик уговорились спасать зайчишек от злого и жадного волка. Крот рыл норки, куда зайчики могли юркнуть во время погони, а ежик ложился у входа, свернувшись в клубочек, и пребольно колол волка в нос, когда тот хотел схватить зайца. И лису колол. А оправившиеся от страха зайчишки сидели в норке, ели яблоки и смеялись над волком. Вот так! Папа наигрывает веселую песенку и в музыке ясно слышится «хи-хи-хи», а потом строит печальное лицо и играет песенку очень скучную — это волк жалуется, что у него болит нос, хочется есть, а зайчика так и не удалось схватить. Потом вдруг клавиши начинают стрекотать у папы под пальцами — это болтушка-сорока растрезвонила по лесу, что произошло… Мне так уютно у папы на руках, так нравится, как он играет, а папа уже говорит о том, как будет хорошо, когда кончится война, и будем мы опять все вместе, и я начну учиться музыке, и будем мы с ним сочинять сказки и рассказывать их друг другу и музыку сочинять… Я слушаю, мне хорошо, глаза слипаются, и я засыпаю. А на утро узнаю, что папа уехал, и буду горько-горько плакать, словно почувствую, что никогда больше его не увижу.
Скрипит, покачивается вагон, вздыхают, бормочут, похрапывают его обитатели, а я лежу без сна, уставившись в нависающую надо мной темную доску нар, и снова вспоминаю.
Огромный овальный стол. Как всегда много народа. Горничная с большим блюдом в руках неторопливо обносит обедающих. Дедушкино место незанято, и бабушка время от времени поглядывает на часы. Вдруг дедушка входит. Он одет непривычно — в черный длинный сюртук и полосатые брюки. Торжественный и мрачный. Останавливается возле своего стула и, взявшись за спинку, говорит странно отчеканивая слова:
— Я сейчас от губернатора. В России революция. Государь отрекся от престола.
Делается тихо-тихо. Потом муж одной из моих теток говорит насмешливо:
— Давно пора.
— Не смейте! — вскрикивает бабушка. — Не смейте так говорить. В моем доме… Я не позволю…
Она прижимает платок ко рту, вскакивает и выходит из-за стола. Тут все начинают говорить, горячась и перебивая друг друга, и мама уводит меня.
Но и после того дня никто спокойно не говорит. Все друг друга в чем-то убеждают, спорят, с чем-то не соглашаются. Не слышно звуков рояля. Тетя Наташа не рисует мне по вечерам забавных картинок, и дядя Николай Иванович не рассказывает страшных сказок. Мама постоянно сердится на Таню, которая забросив гаммы и этюды, разыгрывает бравурные марши и революционные песни, участвует в каких-то сходках, митингах, гимназических собраниях.
— Ну что ты понимаешь во всем этом? — раздраженно говорит мама. — Твое дело кончать гимназию и заниматься Музыкой. Участвовать в политике и без тебя слишком много охотников. Папа был бы очень недоволен, узнай он об этом.
Но Таню не удержишь. Как-то она проносится мимо нас с мамой на грузовике. Девочки и мальчики ее возраста стоят в кузове, держась друг за друга, хохочут, поют и разбрасывают какие-то бумажки.
— Прокламации, — неодобрительно говорит встречный старичок, рассматривая одну из них. — Плохо, когда в государственные дела встревают желторотые птенцы. Выдрать бы каждого третьего, поумнели бы…
Революция, прокламации, депутаты, делегаты, меньшевики, большевики, анархисты… Сколько незнакомых новых слов. Надо спросить маму, что они значат.
Но еще не успев узнать, я и сама оказываюсь втянутой в политику. Таня берет меня погулять в Сукачевский сквер, там мы встречаемся с ее подругами по гимназии и какими-то оживленными молодыми людьми. Мне вручают пачку бумаг, ставят у входа, говорят, что надо делать и, отбежав в сторонку, усаживаются на скамейке. Всем весело. Мне тоже.
— Голосуйте за номер четвертый, — говорю я, умильно протягивая листки прохожим. — Голосуйте за партию кадетов! Номер четвертый.
