Отправляюсь на кухню, достаю хлеб и упаковку болонской говяжьей из холодильника. Не знаю, любит ли Сесилия майонез в сэндвичах, и уж тем более не знаю, сколько его положить — немножко или побольше. Поэтому решаю просто вручить ей бутылку с майонезом, и пусть сама отмеряет точную порцию. Вот тебе, Сесилия, я тебя перехитрила!
Возвращаюсь в гостиную и ставлю еду на журнальный столик перед девочкой. Она смотрит на сэндвич, наморщив нос. Затем осторожно ухватывает его двумя пальцами. На ее лице вырисовывается отвращение.
— Фу! — кричит она. — Я не это просила!
Клянусь Господом, когда-нибудь я задушу эту девчонку голыми руками!
— Ты сказала, что хочешь болонский сэндвич. Я сделала тебе болонский сэндвич.
— Я не сказала «болонский сэндвич», — ноет она. — Я сказала «баллонный сэндвич»!
Смотрю на нее, разинув рот.
— Баллонный сэндвич? Это еще что такое?!
Сесилия хмыкает с досады и швыряет сэндвич на пол. Хлеб и колбаса разлетаются в разные стороны. Слава богу, что я не использовала майонез, так что не придется оттирать ковер.
Окей, я сыта этой девчонкой по горло. Может, это и не мое дело, но она достаточно взрослая, чтобы знать, что нельзя бросать еду на пол. А поскольку в доме, возможно, скоро появится маленький ребенок, ей необходимо научиться вести себя сообразно своему возрасту.
— Сесилия, — цежу я сквозь зубы.
Она вздергивает свой слегка заостренный подбородок:
— Ну чего?
Не знаю, что бы произошло дальше, если бы не звук открывающейся двери. Должно быть, Эндрю с Ниной вернулись от доктора. Я отворачиваюсь от девчонки и напяливаю на лицо улыбку. Уверена — сейчас сюда ворвется захлебывающаяся от радости Нина.
Вот только когда хозяева входят в гостиную, их лица не цветут улыбками.
Это еще мягко сказано. Светлые волосы Нины растрепаны, белая блузка помята. Глаза покраснели и вспухли. У ее мужа вид немногим лучше. Галстук болтается на его шее, как будто Эндрю пытался снять его, но что-то отвлекло. Да, и глаза у него, фактически, тоже красные.
Я сжимаю руки вместе.
— Все в порядке?
Лучше бы мне вовсе не раскрывать рта. Потому что Нина вперяет в меня яростный взгляд, и ее бледная кожа становится ярко-красной.
— Ради Господа, Милли! — рявкает она. — И чего ты вечно суешь нос куда не следует? Не твоего ума это дело!
Я сглатываю.
— Прости, Нина…
Она обводит глазами замусоренный пол: ботинки Сесилии, хлеб с колбасой около столика… Сама Сесилия, как выясняется, улизнула из гостиной. Лицо Нины искажается.
— Вот, значит, что меня ожидает дома? Этот бардак?! За что я тебе деньги плачу? Может, тебе стоит начать поиски другой работы?
У меня сжимается горло.
— Я… Я как раз собиралась убрать это…
— Только не надо утруждаться ради меня. — Нина бросает на Эндрю уничтожающий взгляд. — Пойду лягу. Голова раскалывается.
Она топает вверх по лестнице — каждый стук каблука словно выстрел. А затем залп захлопнувшейся двери. Похоже, у доктора что-то пошло не так. Не стоит сейчас с ней ни о чем разговаривать.
Эндрю опускается на диван и запрокидывает голову.
— Мда. Плохи дела.
Я закусываю нижнюю губу и присаживаюсь рядом, хотя и понимаю, что не надо бы.
— С вами все в порядке?
Он трет глаза кончиками пальцев.
— Вообще-то нет.
— Может быть… хотите об этом поговорить?
— Вообще-то нет. — На мгновение он зажмуривается. Потом глубоко вздыхает. — Ничего у нас не выйдет. Нина не сможет забеременеть.
Моя первая реакция — удивление. Я в этом не очень разбираюсь, но все же не могу поверить, чтобы Нина с Эндрю не смогли найти выход из своих затруднений при помощи денег. Честное слово, я как-то видела в новостях, что одной шестидесятилетней женщине удалось забеременеть.
Но я не могу это сказать Эндрю. Они только что побывали у одного из ведущих специалистов по фертильности. Я не знаю ничего такого, чего не знал бы этот эксперт. Если уж он сказал, что Нине не удастся забеременеть, значит, не удастся. Не будет никакого ребенка.
— Мне очень жаль, Эндрю.
— Да уж… — Он проводит пятерней по волосам. — Я пытаюсь с этим примириться, но не могу сказать, что не разочарован. То есть… я люблю Сесилию как свою собственную дочь, но… я хотел… то есть я всегда мечтал…
Это самая глубокая беседа из всех, что мы когда-либо вели. Он открылся передо мной, и я растрогана.
— Понимаю, — шепчу я. — Должно быть, это очень тяжело… для вас обоих.
Он потупляет глаза.
— Мне нужно быть сильным ради Нины. Она совсем разбита.
— Я могу для вас что-нибудь сделать?
Он несколько секунд сидит молча, водя пальцем по складке в коже дивана.
— В городе идет мюзикл, который Нина очень хочет посмотреть, она все время твердит об этом. Называется «Момент истины». Уверен, она ободрится, если мы купим билеты. Не могла бы ты спросить ее, на какой день, и забронировать места в партере? Это было бы очень любезно с твоей стороны.
— Считайте, что уже сделано, — говорю я. Хоть я терпеть не могу Нину по множеству причин, но я даже вообразить себе не могу, какое это горе — получить такую новость, и поэтому мое сердце наполняет жалость к ней.
Эндрю опять потирает покрасневшие глаза.
