Смотрю на закрытую дверь ванной. Кто же там? Я думала, что Энди, но он не может быть в ванной, ведь он посылал мне записки с работы. Может, я каким-то образом случайно оставила кран открытым? Может, я вставала, пользовалась туалетом и забыла закрыть кран в умывальнике? Вполне возможно, если судить по тому, в каком я состоянии.
Сбрасываю с себя одеяло. Мои руки бледны и дрожат. Пытаюсь встать на ноги, но это очень трудно. Даже вволю напившись и отдохнув, я все равно чувствую себя ужасно. Встаю, придерживаясь за кровать. Не знаю даже, смогу ли я преодолеть расстояние от кровати до двери ванной, ни на что не опираясь.
Набираю в грудь побольше воздуха, пережидаю головокружение и медленно, очень медленно бреду к двери в ванную. Я успеваю преодолеть две трети расстояния, прежде чем рухнуть на колени. Боже, да что со мной такое?
Но мне необходимо узнать, почему в ванной льется вода. Теперь, когда я подобралась поближе, я вижу, что за закрытой дверью горит свет. Кто там?
Остаток пути я ползу. Добравшись наконец до входа, тянусь к ручке и толкаю дверь. То, что предстает моим глазам, когда я заползаю в ванную, я не забуду до конца своих дней.
Сеси. Она в ванне. Ее глаза закрыты, она полулежит на стенке ванны. Вода быстро поднимается, она уже дошла моей дочке до плеч. Еще минута-две — и голова Сеси окажется под водой.
— Сесилия! — ахаю я.
Она не отзывается. Не плачет, не зовет меня. Но ее веки еле заметно подрагивают.
Я должна ее спасти. Надо закрыть кран и вытащить малышку из ванны. Но ноги меня не слушаются, на каждом шагу они словно утопают в густой патоке. Я все равно спасу ее! Спасу свою дочь, даже если потрачу на это все свои силы. Даже если это убьет меня.
Я ползу к ванне. Голова кружится, как карусель, я не уверена, смогу ли удержаться от обморока. Но мне нельзя терять сознание. Я нужна своему ребенку.
Но вот мои пальцы вцепляются в фаянс ванны, и я чуть не плачу от облегчения. Вода дошла моей дочке почти до подбородка. Тянусь к крану, но чей-то строгий голос заставляет мою руку застыть:
— Ни с места!
Я все равно тянусь к крану. Никто не сможет помешать мне спасти моего ребенка. Мне удается закрыть воду, но, прежде чем я успеваю сделать что-то еще, сильные руки хватают меня под мышки и вздергивают на ноги. Сквозь туман я вижу, как мужчина в форме вынимает Сеси из ванны.
— Что вы делаете? — пытаюсь я спросить, еле ворочая языком.
Человек, который спас Сеси, не обращает внимания на мой вопрос. Другой голос произносит:
— Она жива, но, похоже, ее чем-то накачали.
— Да, — мямлю я. — Накачали.
Они знают. Знают, что Энди делал с нами. А потом он еще чем-то накачал нас обеих. Слава богу, приехала полиция. Парамедики укладывают Сесилию на носилки, затем укладывают меня на другие. Все будет хорошо. Они нас спасут.
Мужчина в полицейской форме светит фонариком мне в глаза. Я отворачиваюсь, щурясь от невыносимой яркости.
— Мисси Уинчестер, — резко говорит он. — Почему вы пытались утопить свою дочь?
Я открываю рот, но не могу издать ни звука. «Утопить свою дочь»? О чем он толкует? Я пыталась спасти ее! Разве они этого не понимают?
Но полицейский только качает головой. Поворачивается к одному из коллег:
— Она тоже под кайфом. Похоже, приняла целую гору таблеток. Отвезите ее в больницу. Я позвоню ее мужу и дам знать, что мы успели вовремя.
«Успели вовремя»? О чем это он? Я проспала целый день. Во имя Господа, в чем они меня обвиняют?!
Следующие восемь месяцев я провожу в психиатрической лечебнице «Клирвью».
История, которую мне повторили несчетное количество раз, такова.
Я приняла целую кучу снотворных таблеток, которые мне прописал мой лечащий врач, а потом растворила несколько в бутылочке своей дочери. Затем я сунула ее в ванну и включила воду. Судя по всему, я намеревалась убить нас обеих. Счастье, что мой чудесный муж Энди что-то заподозрил и позвонил в полицию. Полицейские явились вовремя, чтобы спасти нас.
Я ничего не помню: ни того, как принимала таблетки, ни того, как укладывала Сесилию в ванну. Я не помню даже, чтобы мой лечащий врач прописывал мне снотворное, но сам врач, услугами которого пользуемся и я, и Энди, подтвердил, что это правда.
Согласно психиатру, лечившему меня в «Клирвью», я страдаю тяжелой депрессией и галлюцинациями. Галлюцинации заставили меня поверить в то, что мой муж держал меня двое суток взаперти. А попытка убийства и самоубийства — это следствие депрессии.
Поначалу я ничему этому не верила. Мои воспоминания о двух сутках на чердаке так живы, так ярки, что я почти чувствую, как горит кожа на голове после всех выдернутых волос. Но доктор Бэрринджер не устает твердить мне, что когда у человека галлюцинации, все воспринимается как самая настоящая реальность, тогда как на деле ничего такого нет.
