Вот почему я принимаю лекарства, препятствующие рецидиву моей болезни — один антидепрессант и один антипсихотик. На сеансах с доктором Бэрринджером я признаю́ свою роль в случившемся. Хотя до сих пор так ничего и не могу вспомнить. Помню лишь, как проснулась, а потом нашла Сесилию в ванне.
Но, наверное, я это сделала. Ведь в доме больше никого не было.
И последний аргумент, который убедил меня, что я сделала это все сама: Энди никогда в жизни не поступил бы так со мной. С самого дня нашего знакомства он вел себя со мной изумительно. А пока я оставалась в «Клирвью», навещал при каждой возможности. Персонал обожает его. Он угощает медсестер маффинами и печеньем. И всегда приберегает какое-нибудь лакомство для меня.
Сегодня, например, он принес мне маффин с голубикой. Он стучится в дверь отдельной палаты в «Клирвью» — дорогого заведения для богатых людей с психическими проблемами. Энди прямо с работы, в костюме и при галстуке. Выглядит он обворожительно.
Когда я только поступила сюда, меня держали в запертой палате. Но при помощи лекарств я сделала такие успехи, что меня наградили привилегией незапертой двери. Энди пристроился на краешке постели и смотрит, как я запихиваю маффин в рот. Антипсихотик подстегивает мой аппетит. За время нахождения здесь я прибавила в весе двадцать фунтов[16].
— Ты готова вернуться домой на следующей неделе? — спрашивает Энди.
Я киваю, смахивая крошки с губ.
— Э… думаю, да.
Он тянется к моей руке, и я вздрагиваю, но усилием воли мне удается не отстраниться. В самом начале моего пребывания здесь я не выносила его прикосновений. Но я смогла побороть свое отвращение. В конце концов, Энди ничего мне плохого не сделал. Это мой свихнувшийся мозг навоображал бог знает чего.
Но какое же это было реальное ощущение!
— Как там Сесилия? — спрашиваю я.
— С ней все прекрасно. — Он пожимает мне руку. — Она очень ждет твоего возвращения.
Я боялась, что моя дочка забыла свою маму, ведь меня не было так долго, но Сесилия никогда ничего не забывает. Первые несколько месяцев мне не позволяли видеться с ней, но когда Энди наконец привез ее в лечебницу, мы с ней обнялись и не отпускали друг друга ни на миг, а когда приемные часы закончились, она так рыдала, что у меня едва не разорвалось сердце.
Мне нужно вернуться домой. Вернуться к той жизни, которая была раньше. Энди такой хороший, а я доставила ему столько хлопот!
— Значит, я заберу тебя в воскресенье в полдень, — говорит он. — И отвезу домой. До этого времени мама посидит с Сеси.
— Прекрасно, — отзываюсь я.
Но с каким бы нетерпением я ни ждала возможности отправиться домой и увидеться с дочерью, при мысли о возвращении в этот особняк у меня начинает сосать под ложечкой. Я совсем не рада вновь оказаться под его крышей. Особенно на чердаке.
Я больше никогда не пойду туда.
— Нина, чего ты боишься?
Услышав вопрос доктора Хьюитта, я поднимаю глаза. Я хожу на сеансы к нему два раза в неделю уже четвертый месяц после выписки из «Клирвью». Сама бы я этого доктора не выбрала. Лучше пошла бы к женщине-врачу, причем помоложе — чтобы у нее на голове было не столько седых волос. Но мать Энди настойчиво рекомендовала доктора Джона Хьюитта, и мне было неудобно отказаться, ведь Энди платит огромные деньги за мое лечение.
Однако доктор оказался очень хорошим. Он задает мне массу непростых вопросов. Как вот этот последний. Дело в том, что, вернувшись после лечебницы домой, я и близко не подхожу к чердаку.
Я ерзаю на роскошном кожаном диване. Дорогая обстановка офиса свидетельствует, что его владелец весьма успешен на своем поприще.
— Я не знаю, чего боюсь. В этом-то и проблема.
— Ты в самом деле думаешь, что у вас на чердаке карцер?
— Ну, не то чтобы карцер, но…
После всех моих обвинений в том, чтó со мной сотворили в нашем доме, полиция послала человека с заданием проверить чердак. Он нашел там всего лишь кладовку, забитую какими-то коробками и бумагами.
У меня был бред. Что-то с химическими процессами в моем мозгу пошло не так, и я вообразила, будто Энди держал меня там в заложниках. Судите сами: заставить собственную жену выдергивать себе волосы и складывать их в конверт только потому, что она вовремя не сходила к парикмахеру? В ретроспективе это выглядит полным умопомешательством.
Но для меня в то время все мои ощущения были очень даже реальны. И еще: с тех пор, как я вернулась домой, я тщательно слежу за тем, чтобы вовремя обесцвечивать волосы. На всякий случай.
Энди держит дверь на лестницу, ведущую на чердак, запертой. Насколько мне известно, после моего возвращения из лечебницы он ее ни разу не открывал.
— Думаю, тебе следовало бы пойти туда — это оказало бы полезный терапевтический эффект, — говорит доктор Хьюитт, сдвинув вместе свои густые белые брови. — Так ты лишишь это место власти над собой. Увидишь собственными глазами, что это всего лишь кладовка.
— Может быть…
Энди тоже призывал меня сходить на чердак: «Сама убедишься — там нет ничего, чего стоило бы бояться».
— Обещай мне, что пойдешь туда, Нина, — увещевает доктор.
— Попытаюсь.
Может быть. Посмотрим.
