Домработница полностью

Просматриваю несколько последних сообщений. Эндрю рассказал матери все о разрыве с Ниной. Надо ответить, потому что, если он этого не сделает, Эвелин, чего доброго, припрется сюда, и тогда мне конец. Никто не должен заподозрить, что с Эндрю что-то стряслось.

Да. Как раз консультируюсь с моим адвокатом по этому поводу.

Сообщение от матери приходит почти сразу же:

Отлично. Никогда ее не любила. Я всегда старалась воспитывать Сесилию как следует, но Нина попустительски относилась к дисциплине, и девчонка превратилась в избалованную негодницу.

Я чувствую прилив симпатии к Нине и Сесилии. Мало того, что мать Эндрю никогда не любила Нину, она еще так отзывается о собственной внучке! И что, интересно, она подразумевает под словом «дисциплина»? Если ее понятия о наказании за «плохую дисциплину» совпадают с понятиями ее сыночка, я рада, что Нина не согласилась с ее методами.

Мои руки дрожат, когда я печатаю ответ:

Похоже, ты была права насчет Нины.

А теперь разберемся с этим подонком.

Засовываю телефон обратно в карман и поднимаюсь на второй этаж, а затем и на чердак. Когда я добираюсь до верха лестницы, шаги в чулане стихают. Должно быть, Эндрю услышал мое приближение.

— Милли, — говорит он.

— Я здесь, — сухо отзываюсь я.

Он прокашливается.

— Я понял, почему ты заперла меня в этой комнате. Я раскаиваюсь в том, что сделал.

— Да что ты?

— Да. Я признаю, что был неправ.

— Ага. Значит, ты раскаиваешься?

Он опять прочищает горло.

— Да.

— Скажи это.

Одно мгновение он молчит, затем:

— Что сказать?

— Скажи, что раскаиваешься, что так отвратительно поступил со мной.

Наблюдаю на экране за выражением его лица. Он не хочет говорить, что раскаивается, потому что он не раскаивается. О чем он действительно жалеет — так это о том, что позволил мне одержать над ним верх.

— Я очень, очень сожалею, — выдавливает он наконец. — Я был абсолютно неправ. Я поступил с тобой ужасно и больше никогда не стану так делать. — Пауза. — Теперь ты меня выпустишь?

— Да. Выпущу.

— Спасибо.

— Только не сейчас.

Он хватает ртом воздух.

— Милли…

— Сказала же — я тебя выпущу. — Мой голос спокоен, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Но прежде ты должен понести наказание за свое обращение со мной.

— Не пытайся играть в эту игру! — рычит он. — У тебя для этого кишка тонка!

Он поостерегся бы так разговаривать со мной, если бы знал, что я убила человека ударом пресс-папье по голове. Он-то, конечно, без понятия, но бьюсь об заклад, что Нина в курсе.

— Я хочу, чтобы ты лег на пол и положил эти три книги себе на живот — одну на другую.

— Но послушай… Это же смешно!

— Я не выпущу тебя отсюда, пока ты это не выполнишь.

Эндрю поднимает глаза, чтобы посмотреть прямо в камеру. Я всегда считала, что у него красивые глаза, но сейчас, когда он смотрит на меня, в них один сплошной яд. Нет, не на меня, напоминаю я себе. Он смотрит в объектив камеры.

— Ладно. Так и быть.

Он ложится на пол. Одну за другой поднимает книги и кладет на живот — так же, как это делала я лишь несколько часов назад. Но он больше и сильнее меня, так что, похоже, особых неудобств эта тяжесть на животе ему не доставляет.

— Довольна? — осведомляется он.

— Ниже, — говорю я.

— Что?

— Передвинь книги ниже.

— Не понимаю, что ты…

Я прижимаюсь лбом к двери и четко произношу:

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Даже сквозь дверь я слышу, как он резко втягивает в себя воздух.

— Милли, я не мо…

— Если ты хочешь выйти из этой комнаты, ты это выполнишь.

Наблюдаю за его действиями на экране. Он сдвигает книги в низ живота — так, что они давят ему на гениталии. Если раньше, судя по виду, он чувствовал себя вполне комфортно, то теперь у него другие ощущения. На лице Эндрю застывает мучительная гримаса.

— Господи Боже мой, — выдыхает он.

— Отлично, — говорю. — А теперь полежи так три часика.

В ожидании, когда пройдут три часа, я сижу на диване, смотрю телевизор и думаю о Нине.

Все это время я считала ее сумасшедшей. Теперь не знаю, что и думать. Ясное дело — это она оставила для меня в ведре баллончик со спреем. Она подозревала, чтó ее муженек станет проделывать со мной. Из этого следует вывод: он точно так же поступал с ней. И, скорее всего, не раз.

Да ревновала ли Нина его ко мне на самом деле? Или все это было только притворством? Я так пока и не могу решить. Часть меня хочет позвонить ей и спросить, но другая часть подозревает, что это плохая идея. Видите ли, Келли никогда больше не разговаривала со мной после того, как я убила Данкена. Не понимаю почему, ведь я убила, защищая ее, — он пытался ее изнасиловать. Но когда я в следующий раз встретила свою лучшую подругу, она посмотрела на меня с отвращением.