В Ватикане скорбно звонят колокола: умер папа римский, и весь мир замер в ожидании решения кардинальского конклава. Но внезапная череда странных событий — выдвигаемые кандидаты как один отказываются от избрания на пост главы церкви — рождает множество слухов и домыслов. Что это: заговор, предательство? Резидент Ватикана, профессор истории Донато Кавелли склоняется к выводу, что и то и другое. Но его попытки докопаться до истины заканчиваются тем, что за ним начинается настоящая охота. Чтобы отвести нависшую угрозу, Кавелли придется нарушить церковные запреты, рискуя не только собственной репутацией, но и жизнью. Теперь только от него зависит, будет ли новый римский папа последним…
Пытаясь разбудить тигра,
Используй длинную палку.
Соображать, что к чему, нужно побыстрее, — снаружи уже рассвело. Кавелли поспешно взглянул на наручные часы — без четверти шесть. Уже в пять утра клавигеро[1] начинает отпирать музейные двери. Значит ли это, что служители уже проходили через этот зал? Возможно.
Значит, все двери отсюда и до входа открыты. А если они все-таки еще не успели побывать здесь? Тогда получается, что двери все еще заперты в обоих направлениях, а Кавелли и все его спутники очутились в ловушке. Он стиснул зубы. Похоже, что они в отчаянном положении. По крайней мере, босиком по мраморному полу можно пробежать достаточно быстро и бесшумно. Есть шанс, что их не заметят…
Осталось восемьдесят метров. Еще пятьдесят. Двадцать. Вот, наконец, дверь! Кавелли с силой нажал на нее, и, по счастью, створки поддались. В этот момент в другом конце коридора настежь распахнулась дверь, через которую они вошли. Показались двое преследователей и, мгновенно оценив ситуацию, устремились в погоню со скоростью и убийственной целеустремленностью ядерных ракет. Пыхтение Монти между тем перешло в хрип, а его лицо покрылось красными пятнами. Похоже, долго он не продержится. Кавелли понял, что им не выиграть эту гонку. Помощи ждать неоткуда.
— Бегите! — крикнул он своим спутникам. А затем подхватил стул, на котором днем обычно сидели музейные смотрители, и со всей силы швырнул его в витрину, где лежало старинное золотое украшение. Пронзительный вой сигнализации разорвал тишину…
— Dormisne?
Еле слышно, почти касаясь губами уха лежащего передним старика, он прошептал по-латыни: «Спишь ли ты?» Но не то чтобы он и вправду ожидал ответа. Вопрошаемый был мертв.
Лицо мужчины, покоившегося на удивительно скромной постели, выглядело бледным и застывшим: глаза, лишенные всякого выражения, смотрели в потолок или, как мог кто-то подумать, сквозь эту преграду, в небо. Открытый рот искривляла страдальческая гримаса, что в любом другом случае выглядело бы отталкивающе. Но одухотворенность лица, которое в последние годы так часто искажали боль и страдание, как ни странно, не исчезла и теперь придавала всему облику лежащего какое-то трагическое достоинство.
— Dormisne? — спросил человек во второй раз, уже зная, что ответа не последует, но словно пытаясь хоть на несколько секунд отсрочить тот момент, когда придется окончательно смириться с неизбежным.
Задавать вопрос — даже и один раз — было ошибкой, строго говоря, даже нарушением правил.
Иоанн Павел II[2] давным-давно отменил этот многовековой ритуал. Теперь усопшего уже не полагалось спрашивать «спишь ли ты?», ударяя при этом по лбу маленьким молоточком из слоновой кости.
И все же стоящий перед ложем мужчина никак не мог заставить себя отнестись к старику как к обычному мертвецу, поскольку боготворил его. Этот вопрос был данью уважения ко всей его земной жизни.
Камерарий[3] Де Дженнаро со вздохом выпрямился и кивнул маленькому человеку в белом халате, который в ожидании своей очереди стоял возле двери. Возле него столпились все те, кому, согласно протоколу, полагалось присутствовать в этих покоях в эту скорбную минуту: личный секретарь папы, канцлер Апостольской палаты и папский церемониймейстер. Врач подошел к кровати и пощупал пульс, а затем, хотя это было совершенно излишне, приложил к груди усопшего стетоскоп. Затем закрыл ему глаза и, отступив назад, замер, скрестив руки на груди и опустив голову.
— Vere, Sanctus Pater mortuus est, — проговорил Де Дженнаро, достаточно громко, чтобы все могли его услышать. «Святейший отец воистину мертв».
Затем камерарий, который с этого момента официально замещал папскую должность, произнес молитву, а после снова подошел к ложу и благословил покойного. Ему претили его новые обязанности, однако все должно происходить согласно ритуалу: дрожащей рукой он снял золотое Кольцо рыбака[4] с холодного пальца мертвеца.
Вскоре состоится первое собрание кардиналов, на котором кольцо и булла — свинцовая папская печать — будут прилюдно разбиты.
Далее требовалось, чтобы камерарий уведомил кардинал-декана[5] о смерти понтифика, с тем чтобы тот тотчас призвал кардиналов прибыть в Рим. Конклав должен начаться не ранее чем через пятнадцать и не позднее чем через двадцать дней после смерти главы Римско-католической церкви.
Кроме того, камерарий должен сообщить печальное известие кардиналу-викарию, в обязанности которого входило донести печальную весть как до безутешной паствы, так и до остальной мировой общественности.
