Монтекьеса посмотрел на него с удивлением, словно его собеседник не в силах понять очевидные вещи.
— Ну конечно, речь идет о папе. Именно через его посредничество мы рассчитываем восстановить связь человечества с Богом. Иначе откуда люди узнают, что это не случайная эпидемия, а способ Господа направить своих заблудших детей на правильный путь? На большом приеме его святейшество объявит, что с ним говорил Бог. И сказал Господь, что чума придет в эти селения, и что жители праведной деревни спасутся, а грешники из другой погибнут, — казалось, Монтекьеса пытается подыскать самые правильные слова. — И когда все так и произойдет по воле Всевышнего и по слову римского папы, у всех атеистов и всех не истинных христиан откроются глаза, и они поймут, что спасение только в полной преданности Богу. И если они сейчас еще не уверовали, то это обязательно произойдет чуть позже. Мы будем продолжать столько, сколько потребуется.
— А что, если люди откажутся переосмыслить свой образ жизни?
Монтекьеса поморщился.
— Тогда мы будем вынуждены перейти к последнему средству убеждения — неконтролируемому распространению чумных бактерий. Ужасная мысль. Давайте вместе помолимся о том, чтобы в этом не возникло необходимости. — Он положил руку на плечо Кавелли и серьезно посмотрел ему в глаза. — А теперь, пожалуйста, извините меня.
Он подошел к камину и потянулся за изящным колокольчиком.
— К сожалению, я не могу доставить вас обратно тем же путем. В ближайшие дни мне понадобится еще много времени на подготовку, поэтому боюсь, что вам придется добираться обратно в Рим с «Алиталией». Билет в бизнес-класс уже ждет вас в вашей комнате. Мариано позаботится о том, чтобы вы вовремя оказались в аэропорту Марко Поло. Но я надеюсь, что вы еще составите мне компанию за завтраком, тогда мы сможем еще немного поболтать.
— С большим удовольствием.
— Замечательно. Тогда до шести.
Дверь открылась, и на пороге возникла Консуэла. Она стояла, терпеливо ожидая распоряжений.
— Консуэла, пожалуйста, отведите монсеньора Кавелли в его комнату. Спокойной ночи, монсеньор. Выспитесь хорошенько.
Это было самое странное пожелание на ночь, которое Кавелли когда-либо слышал.
Два часа Кавелли провел в ожидании, сидя в кресле. В темной комнате лишь лунный свет, проникавший сквозь большое окно, позволял различить очертания мебели. В тысячный раз он посмотрел на наручные часы. До полуночи оставался еще час. Для того, что он задумал, в любом другом месте была бы еще недостаточно поздняя ночь, но люди из окружения Монтекьесы, очевидно, имели привычки, хорошо знакомые ему по Ватикану: они рано ложились и рано вставали.
В Ватикане ночь вступала в свои права с девяти вечера, а рабочий день начинался в пять утра. Похоже, что в этом доме придерживались таких же порядков. Кавелли сделал глубокий вдох, затем тихо поднялся и медленно направился к выходу из комнаты, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна половица.
Осторожно приоткрыв дверь, он прислушался. Снаружи доносился свист ветра, а откуда-то из глубины дома тихий, но устойчивый гул. Вероятно, он шел от вентиляционной или отопительной системы. Кавелли вышел в коридор, еще раз прокручивая в памяти дорогу к кабинету Монтекьесы. Бесшумно, словно тень, он направился к намеченной цели. Страшно подумать, что случится, если его поймают, пока он разгуливает ночью по дому, вместо того чтобы мирно спать в своей постели. Чтобы выглядеть менее подозрительно, он надел пижаму, которую нашел в одном из ящиков в своей комнате. Попутно он придумал и подходящее объяснение. Вариант, что он страдает лунатизмом, Кавелли сразу же отбросил как неправдоподобный, как и тот, что он ищет туалет, растерявшись в чужом доме. Было бы глупо утверждать, что он напрочь забыл о том, что тот расположен рядом с его спальней. Конечно, такую забывчивость всегда можно списать на сонное или усталое состояние, но вряд ли такое объяснение удовлетворит подозрительного хозяина.
Оставался один вариант: если его обнаружат, Кавелли скажет, что у него ужасно разболелась голова и он надеялся найти на кухне аспирин. То, что это не так, доказать невозможно. С другой стороны, такой человек, как Монтекьеса, и не нуждался в доказательствах, и он скорее предпочтет просто избавиться от опасного человека, справедливо рассудив, что в таком судьбоносном деле лучше перестраховаться.
